Освободитель
Шрифт:
Замполит настрочил отдельную характеристику о морально-политических качествах Дурова: активист, спортсмен, общественник и прочее, что подобает в таких случаях.
Дело ушло в штаб дивизии, где и было утверждено комдивом.
– Я тебе на пятую роту сокола подобрал в 210-м полку. Золото – не офицер. Зверь. С опытом. Активист, спортсмен, общественник. Век благодарен будешь.
– Позвольте полюбопытствовать, товарищ генерал, кто таков?
– Старший лейтенант… Дай Бог памяти… Во… Дуров…
Полковник побледнел:
– Шутить изволите, товарищ
– А что такое?
– Да я этого Дурова как облупленного знаю, мы с ним в одном доме живем. Да вся дивизия знает, хоть и не живет с ним.
– Постой, постой, а уж не тот ли это Дуров, что на 7 ноября на параде облевался с перепою.
– Он самый, товарищ генерал, а помните, он еще двигатель танковый запорол, этот самый Дуров?
– Ну Завалишин, ну прохвост, надуть решил. Ты у меня потанцуешь!
– Ну что ж, Завалишин, соколика твоего мы на роте утвердили.
– Спасибо, товарищ генерал.
– Справится, думаешь?
– Парень проверенный, справится!
– А что у тебя, Завалишин, с дисциплиной-то не ахти? Ась?
– Да уж стараемся, товарищ генерал, этот год вот неплохо начали, думаем и далее так держать.
– Знаешь, что мы в штабе придумали? Чтоб в такой обстановке не забирать у тебя лучших офицеров, оставим-ка мы этого молодца Дурова у тебя в полку, командиром третьей роты. Соседям нужен ротный, вот мы им и отдадим твоего ротного-три, а взамен него мы и поставим этого самого Дурова. Пусть у тебя в полку остается. Пусть ротой командует, пусть дисциплину укрепляет.
И внезапно сменив тон с добродушного на стальной командирский, комдив отчеканил: «Приказ о перемещении офицеров подписан сегодня!»
Так гвардии старший лейтенант Дуров стал командиром третьей гвардейской танковой роты первого батальона 210-го гвардейского танкового полка. В его образе жизни не изменилось почти ничего. Единственное, что получать, а следовательно, и пить он стал больше. Речи о суде офицерской чести быть сейчас не могло: повышение в должности – это в любом случае свидетельство доверия вышестоящего руководства и отпущение всех прошлых грехов. Жаловаться на Дурова или ходатайствовать о его снижении ни командир полка, ни замполит, ни комбат не могли, ибо все они только что написали на него блестящие характеристики. Бесспорно, они ожидали, что «липа» может быть вскрыта, но они просто не предполагали, что это может произойти так быстро. Если бы правда вскрылась хотя бы через неделю после перевода Дурова в соседний полк, командование 210-го могло бы положа руку на сердце клясться, что он был хорошим, а теперь вдруг испортился.
А вообще такая «липа» проходит безо всяких осложнений, когда офицера переводят в другой округ или даже в другую армию или дивизию. Тут уж закон железный, подписано – и с плеч долой! Полковник Завалишин все эти тонкости, конечно, знал отлично, просто не было у него времени дожидаться оказии переводить Дурова в другую дивизию. Просто в тот момент надо было спешить и рисковать, он рискнул и проиграл.
С появлением в третьей роте нового
Командир дивизии, не желая забывать случившегося, при любом посещении 210-го полка прежде всего спешил в третью роту, после чего вызывал к себе на длительные беседы командира полка и командира батальона. Он решил жестоко проучить обоих. Конечно, в конце концов он должен был снять Дурова с роты, но пока он с этим не спешил. Любые предложения переместить Дурова командир дивизии немедленно отклонял.
Командир дивизии был в отпуске. Его обязанности исполнял заместитель, только что прибывший из Египта. Заместитель в обстановку еще как следует не вник.
Завалишин с комбатом метались, как тигры в клетке. Отсутствие командира дивизии необходимо было использовать быстро и решительно. Дурова надо было куда-то срочно убирать. Неважно куда – в Сирию или в Венгрию, в Забайкалье или в Заполярье, на повышение или на понижение.
Начальник отдела кадров дивизии, получив дюжину бутылок коньяку, посоветовал: в АКАДЕМИЮ!!
На лучшего из командиров рот 210-го гвардейского танкового полка вновь были написаны блестящие характеристики, которые заместитель командира дивизии утвердил, и дело срочно ушло в Москву.
В личном деле Дурова было только шесть характеристик: две написанные при выпуске из училища, две о том, что он лучший из командиров взводов во всем полку, и две о том, что он лучший из командиров рот в том же полку. Характеристики, написанные в училище, были бледными, ни рыба ни мясо (в училище он просто не имел возможности проявить себя алкоголиком, слишком уж курсантам мало денег дают), но все остальные были просто блестящими. Через неделю Дурова вызвали в Москву для сдачи вступительных экзаменов в Академию Бронетанковых войск.
– Если не поступит, – грыз ногти командир полка, – комдив нас сожрет с потрохами.
– А ведь не поступит, алкаш хулев, куда ему.
– А вдруг поступит, дуракам-то везет. Дуракам в любой академии всегда предпочтение.
– Маху мы дали.
– Что такое?
– Ему же время подошло капитана получать, а на него, конечно, дело не оформлялось. Какой из него капитан? А в академии к этому придерутся, отчего вы, мол, командир роты и выслуга у вас достаточная, а до сих пор не капитан?
На другой день в Москву понеслось представление на присвоение очередного звания «капитан» командиру отличной танковой роты гвардии старшему лейтенанту Дурову.
Дуров в академию поступил. Через месяц после поступления он стал гвардии капитаном.
Внезапный взлет не мог не произвести впечатления на Дурова. Психическое потрясение от взлета вдруг разбудило в нем извращенное чувство превосходства над окружающими и звериное желание лидерствовать в коллективе. Он не бросил пить, но значительно снизил активность в этом вопросе. Он теперь пил только в одиночестве, не столько из соображений безопасности, сколько из-за презрения к своим товарищам.