Освободитель

Суворов Виктор

В наших дивизиях второго эшелона, укомплектованных в основном солдатами кавказских и азиатских республик, брожение только начиналось, в то время как в дивизиях первого эшелона, прибывших из ГСВГ, оно зашло катастрофически далеко. Ибо именно для русских контраст в жизненном уровне Чехословакии и СССР был особенно разительным, и именно этим солдатам было непонятно, зачем же такой порядок нужно разрушать. Сказывались, конечно, и общность славянских языков, а также то, что в дивизиях первого эшелона все могли объясняться между собой и делиться впечатлениями, а в дивизиях второго эшелона все нации и языки были преднамеренно

перемешаны, и оттого дискуссия не могла разгореться.

Мы прибыли в назначенный район глубокой ночью. Наши предположения (самые худшие) полностью оправдались. Наша задача заключалась не в том, чтобы остановить западные танки, и не в том, чтобы разгонять буйствующую контрреволюцию, а чтобы в случае необходимости нейтрализовать русских солдат, которых увозили из Чехословакии.

20-я гвардейская армия постоянно базируется в ГДР в районе Бернау, прямо у Берлина. В абсолютной изоляции, конечно. В ее дивизиях у меня было много однокашников из Харьковского танкового училища. Армия эта одна из лучших во всей Группе Советских войск в Германии. Она первой вошла в Прагу. И вот теперь она первой из Чехословакии уходила. Странный это был выход. Знамена, штабы и большая часть старших офицеров вернулись в ГДР. Часть боевой техники была отправлена туда же. Немедленно из Прибалтики были направлены в 20-ю гвардейскую десятки тысяч свежих солдат и офицеров. И все стало на свои места. Вроде армия никуда и не уходила. Но большая часть солдат и молодых офицеров этой армии прямо из Чехословакии попали на китайскую границу на перевоспитание. И гнали освободителей к эшелонам, как арестантов, а мы их охраняли.

А из Союза шли уже новые эшелоны с молодыми солдатами, которым предстояло постоянно служить в Чехословакии. Этих с самого первого дня размещали за высокими заборами. Печальный опыт освобождения был учтен. Все мы сознавали, что на ближайшее десятилетие, что бы в мире ни случилось, послать нас в страну с более высоким жизненным уровнем никто не решится.

Земля родная

Район города Мукачево

12 октября 1968 года

Наши дивизии, выходившие из Чехословакии, напоминали остатки разбитой армии, уходящей от преследования после сокрушительного поражения. Мог ли какой офицер без боли смотреть на бесконечные колонны грязных танков, искалеченных варварской эксплуатацией, лишенных в течение многих месяцев человеческой заботы и ласки. Поредели наши полки. Многие взводы и роты в полном составе еще в Чехословакии сводили в маршевые батальоны и гнали на китайскую границу. Солдат, которым оставалось служить по несколько месяцев, досрочно разгоняли по домам. В экипажах часто оставалось по одному водителю, и никого больше.

Родина встречала нас оркестрами и тут же направляла всех целыми полками в полевые лагеря, огороженные проволочными заборами. То ли чумными нас считали, то ли прокаженными. Незнакомые инженеры быстро осматривали боевую технику и на ходу определяли: средний ремонт, на слом, на слом, на слом.

А нас так же быстро осматривали врачи: годен, годен, годен. А еще какие-то люди судорожно копались в наших делах и так же быстро выносили резолюции: китайская граница, китайская граница, китайская граница.

Но вдруг привычный ритм был нарушен. Поредевший полк построили вдоль широкой лесной просеки, которая

была центральной дорогой нашего военно-тюремного лагеря. Начальник штаба полка нудно читает приказы министра, командующего округом, командующего армией. Потом неожиданно конвой вывел на середину и поставил перед строем какого-то парня. На вид ему было лет 20. Меня поразило то, что он был почему-то босиком. В том году в Карпатах стояла необычно теплая тихая осень. И все же то была осень, а он стоял босиком.

По его виду трудно было понять, солдат он или не солдат. Брюки на нем были солдатские, но вместо гимнастерки – широкая крестьянская рубаха. Он стоял правым боком к развернутому строю полка и смотрел куда-то вдаль на синие вершины Карпат близорукими своими глазами. В левой руке он держал солдатский котелок, а правая прижимала к груди какой-то матерчатый сверток, что-то завернутое в тряпицу и видимо ему очень дорогое.

Начальник штаба полка отчетливо и внятно читал бумагу о похождениях нашего героя. Призвали его на службу год тому назад. Во время подготовки к освобождению он решил использовать ситуацию для перехода на Запад. Но во время перетасовок он попал в одну из «диких дивизий», которые в Чехословакию не входили. И тогда он, захватив автомат, ушел в горы и несколько раз пытался прорваться через границу. Три месяца он провел в горах, но потом голод выгнал его к людям, и он добровольно сдался. Теперь он должен был быть наказан. В мирное время таких, как он, наказывают в укромных местах. Но сейчас мы жили по законам войны, и так как его «дикую дивизию» уже разогнали за ненадобностью, он будет наказан перед строем нашего полка.

Пока начальник штаба завершал чтение приговора, к дезертиру сзади медленно приближался палач, невысокий, очень плотный майор ГБ в мягких сапогах с короткими голенищами на толстых икрах.

Я никогда не видел своими глазами смертной казни и представлял ее совершенно не так: темный подвал, слой опилок на полу, мрачные своды, лучик света. В жизни все наоборот: лесная просека, застланная роскошным ковром багряных листьев, золотые паутинки, хрустальный звон горного водопада и необозримая лесная даль, залитая прощальным теплом осеннего солнца.

Действие разворачивалось перед нами, как на сцене, как в спектакле, когда весь зал, закусив губы и впившись ногтями в ручки кресел, молча следит за тем, как смерть, мягко ступая, медленно сзади приближается к своей жертве. И все ее видят, кроме того, кому суждено погибнуть. Врут, наверное, люди, что приближение смерти можно почувствовать. Ничего наш солдатик не чувствовал. Стоял он и молча слушал, а может быть и не слушал, слова приговора. Ясно было одно: у него и помысла не было такого, что его могут приговорить к высшей мере. И уж, конечно, он и подозревать не мог того, что приговор приведут в исполнение прямо по его объявлению.

Сейчас, много лет спустя, я мог бы изобрести какие-нибудь благородные чувства, переживаемые мной, но в тот момент не было таких чувств во мне. Я стоял и, как сотни других, смотрел на солдата и крадущегося палача и думал о том, обернется солдат или нет, и если обернется и увидит палача с пистолетом, будет ли палач стрелять немедленно или нет.

Начальник штаба набрал полные легкие воздуха и звонко и торжественно, как правительственное сообщение о запуске первого космонавта, отчеканил заключительную фразу: