От двух до пяти
Шрифт:
Он не сомневается в том, что если есть "привык", то должно быть и "вык".
То же и с частицами отрицания.
Скажешь, например, малышу: "Ах, какой ты невежа!", а он: "Нет, папочка, я вежа, я вежа!" Или: "Ты такой неряха", а он: "Ладно, я буду ряха!"
Бабушка Ани Кокуш сказала ей с горьким упреком:
– Ты недотёпа.
Аня со слезами:
– Нет, дотёпа, дотёпа!
И вот восклицание Мити Толстого перед клеткой зоосада:
– Ай, какие обезьяны уклюжие! [17]
У
– Не плачь, он ударил нечаянно.
– Нет, чаянно, чаянно, я знаю, что чаянно!
Есть целая категория слов, не существующих во "взрослом" языке без отрицания. Таково, например, слово ожиданный. Без приросшего к нему отрицания оно в новейшей литературе уже не встречается. Стандартной формой стало: "неожиданный", но в прежнее время мы то и дело читали:
17
Ср. у Полежаева: "И уклюжистые бары" (А.И.Полежаев, Стихотворения, М. 1933, стр. 323) и у Игоря Северянина: "Ты послушай меня, мой уклюжий..."
"Ожиданное скоро сбылось..." (Щедрин).
"Вместо ожиданной знакомой равнины..." (Тургенев).
Некрасов в 1870 году ввел это слово в поэму "Дедушка":
Вот наконец приезжает
Долго ожиданный дед,
но в первом же издании той книги, где была вторично напечатана эта поэма, счел необходимым изменить всю строку:
Вот наконец приезжает
Этот таинственный дед [18] .
Дети не одобрили бы этой поправки. Ибо слово "ожиданный" живо для них и сейчас.
18
Н.А.Некрасов, Полн. собр. соч. и писем, т. III, М. 1949, стр. 8 и 422.
Лет двадцать назад я подслушал такой диалог:
– Отстань, я тебя ненавижу.
– Я тебя тоже не очень навижу.
И то же самое довелось мне услышать недавно:
– Мама, я не могу навидеть пенки [19] .
Словом, дети и знать не желают этого нерасторжимого сращения приставки и корня; и попробуйте скажите трехлетнему Юре, что он говорит нелепости, он запальчиво ответит: "Нет, лепости!"
Вообще всякое "не" обижает детей:
19
То же и в неизданном дневнике Ф.Вигдоровой: "Мама, ты нас ненавидишь, а мне надо, чтобы ты нас навидела". Там же есть слово "чаянно".
– Ненаглядная ты моя!
– Нет, наглядная!
Я сказал на Кавказе двухлетнему загорелому малышу:
– Ух, какой ты стал негритенок.
– Нет, я гритенок, гритенок.
Неустанно вникая в структуру всякого сложного слова, дети часто воскрешают в своих речах то далекое прошлое, когда еще не наблюдалось такого сращения служебных частиц и корней. От слова "лепости" так и пахнуло стариной, когда лепым называлось ладное, гармоничное, стройное.
Вспомним: "Не лепо ли ны бяшеть, братие" в "Слове о полку Игореве", а также: "У
Другое старинное слово я слышал от детей много раз, когда говорил им "нельзя". Они отвечали: "Нет, льзя". И это льзя напоминало Державина:
Льзя ли розой не назвать?
Льзя, лепый, вежа, чаянно - эти старинные слова умерли лет полтораста назад, и ребенок, не подозревая об этом, воскрешает их лишь потому, что ему неизвестна их неразрывная спайка с частицей "не", установившаяся в давней традиции. Он вообще не знает никаких исключений из общего правила, и если эти исключения относятся к позднейшей эпохе, то, игнорируя их, он тем самым возвращает словам их забытый смысл. Помню возглас одного четырехлетнего воина:
– Я пленил Гаврюшку, а он убежал!
Пленил, то есть взял в плен.
Это архаическое слово почти совсем забыто в нашей речи, и если мы употребляем его, то чаще всего в переносном смысле ("она пленила меня красотой"), а ребенок вернул ему его прямое значение, оглаголив существительное "плен".
Таким же архаистом поневоле оказался малыш, закричавший своему брату во время игры:
– Я тебе приказываю, - значит, я твой приказчик!
В старину приказчиком был действительно тот, кто приказывал, а не тот, кто подчинялся приказам. Ребенок - по аналогии со словами "указчик", "заказчик" - возвратил "приказчику" его утраченную руководящую роль.
Замечательна чуткость ребенка к родовым окончаниям слов. Здесь он особенно часто вносит коррективы в нашу речь.
– Что ты ползешь, как черепаха?
– говорю я трехлетнему мальчику.
Но он уже в три года постиг, что мужскому роду не пристало иметь женское окончание "а":
– Я не черепаха, а я черепах.
Вера Фонберг пишет мне из Новороссийска о следующем разговоре со своим четырехлетним сыном:
– Мама, баран - он?
– Он.
– Овца - она?
– Она.
– А почему папа - он? Надо бы пап, а не папа.
Другой такой же грамматический протест:
– Мама, у меня на пальце царап!
– Не царап, а царапина.
– Это у Муси если, - царапина, а я мальчик! У меня царап!
От четырехлетней Наташи Жуховецкой я слышал:
– Пшеница - мама, а пшено - ее деточка.
О такой же классификации родовых окончаний, произведенной одним дошкольником, мне сообщают из Вологды:
– Синица - тетенька, а дяденька - синиц.
– Женщина - русалка. Мужчина - русал.
Начинают играть:
– Я буду барыня, ты, Таня, слуга, а Вова будет слуг.
Позже, к семилетнему возрасту, дети начинают подмечать с удивлением, что в русской грамматике слова одной и той же категории бывают и мужского и женского рода:
– Мам! Москва - она, и Пенза - она. Ростов - он, Смоленск - он [20] .
Когда отец Алены Полежаевой укоризненно сказал ей: "Ляля - бяка", она тотчас же от этого женского рода образовала мужской:
20
А.Н.Гвоздев, Вопросы изучения детской речи, М. 1961, стр. 330.