От двух до пяти
Шрифт:
Известный юрист Анатолий Федорович Кони рассказывал мне, что в восьмидесятых годах, когда среди адвокатов вошло в моду ссылаться на психопатизм преступников, курьер суда выразился про какую-то барыню, будто она психоматка.
Здесь та же перекличка ма и па, та же простодушная уверенность, что па относится только к мужчинам, а женщинам должно быть присвоено ма.
IV. ПЕРВЫЕ СТИХИ
Типичность этого явления несомненна. Едва ли существует ребенок, речевое развитие которого обошлось бы уже в этот ранний период без парных чаще всего рифмованных - звуков и слов: высочина - глубочина,
Впервые я заметил это у себя в семье. Помню, сын мой четырехлетним мальчишкой бегал по саду и как безумный выкрикивал:
Я-а больше тебя,
А ты меньше комара!
Это он сочинил про сестру, но сестра уже давно убежала, а он - таковы поэты - все еще носился в пространстве, один, ничего не видя, не слыша, и по-шамански кричал:
Я-а больше тебя,
А ты меньше комара!
Кружился, оглушенный своим собственным криком. И вдруг, словно из-за тысячи верст, до него донеслось:
– Обедать!
Его повели к умывальнику, потом усадили за стол, но в крови у него еще не утихомирились ритмы недавних прыжков, и он, скандируя ложкой, воскликнул:
Дайте, дайте, дайте мне
Ка-артофельно пюре!
Ибо, только прыгая и махая руками, ребенок может создавать свои вирши. Прицепив к поясу тряпку, тот же мальчик бегал из комнаты в комнату и, хлопая в ладоши, заливался:
Я головастик,
Вот мой хвостик!
И опять:
Я головастик,
Вот мой хвостик!
И опять, и опять, и опять. Уже по самому кадансу стихов ощущаешь, что автор их прыгал, подскакивая и топал ногами. Здесь первое условие его творчества.
Вообще стихотворения детей в возрасте от двух до пяти всегда возникают во время прыжков и подскакиваний. Если ты пускаешь мыльные пузыри, тебе естественно прыгать с соломинкой возле каждого пузыря и кричать:
Как высоко! Ай, ай, ай!
А если играешь в пятнашки, тебе нельзя не выкрикивать:
Как могу, так и бью!
Как могу, так и бью!
И не раз и не два, а раз десять - пятнадцать подряд. Здесь вторая особенность этих детских стихов: их выкрикивают множество раз.
Поэтому они такие короткие: две строки - длиннее нельзя. И в этом их третья особенность. С каждым новым прыжком все стихотворение повторяется снова. Оно может быть даже в одну строку, лишь бы повторялось многократно. Тот же мальчик, заткнув себе уши, кружился на месте, выкрикивая:
Как я желто говорю!
Как я желто говорю!
Как я желто говорю!
покуда физически не устал. Кончилось прыганье - кончилось творчество.
Детское стихотворство - признак избытка играющих сил. Оно - явление того же порядка, как кувыркание или махание руками. Печальный, хилый или сонный ребенок не создаст ни одного стиха. Для того чтобы стать поэтом, младенцу нужно испытывать то, что называется "телячьим восторгом". Ранней весной на зеленой траве, когда дети шалеют от ветра и солнца, им случается по целым часам изливать свою экзальтацию в стихах. Как всякие стихи, порожденные экзальтированной пляской, эти стихи часто бывают бессмысленными, ибо исполняют главным образом функцию музыки:
Уманяу, Уманяу,
Уманяу, Уманя!
Эндепдине, бететон.
Эндендине, бететон!
Горбонове реткос!
Горбонове реткос! [135]
Множество детских заумных стихов я записал в свое время для поэта Велемира Хлебникова.
О тяготении маленьких детей к звуковым арабескам,
135
Цитирую по книге Е.Ю.Шабад "Живое детское слово". Из работ первой опытной станции Наркомпроса, М. 1924, стр. 69.
Индиянда, Индиянда, Индия!
Индияди, Индияди, Индия!
Александр Сергеевич, погладив поэта по голове, поцеловал его и сказал:
– Он точно романтик... [136]
Часто бывает так, что сочиненные ребенком стихи вначале исполнены самого четкого смысла, но потом под влиянием игры этот смысл понемногу выветривается и стихи незаметно для автора становятся заумными глоссами.
Однажды на даче у меня под окном появился незнакомый мальчишка, который закричал в упоении, показывая мне камышинку:
136
А.П.Керн, Воспоминания, Л. 1929, стр. 288.
Эку пику дядя дал!
Эку пику дядя дал!
Ко, очевидно, его восторг выходил далеко за пределы человеческих слов, потому через несколько минут та же песня зазвучала у него по-другому:
Экикики диди да!
Экикики диди да!
Из "экой пики" стало "экикики", из "дядя дал" - "диди да".
Случай чрезвычайно выразительный, но, к сожалению, в то время, когда мне привелось услыхать эту песню, я неправильно истолковал трансформацию, которой подверг ее поющий ребенок. Мне почудилось, будто ребенок "освободил свою песню от смысла, как от лишнего груза". Я так и написал в своей книжке, и лишь позднейшие наблюдения убедили меня, что у детей никогда не бывает нарочитого стремления к бессмыслице. Как мы уже видели, дети, напротив, стремятся во что бы то ни стало осмыслить каждое услышанное слово, превращая "экскаватор" в "песковатор" и "вазелин" в "мазелин". В данном случае ребенок освободил свою песню совсем не от смысла, а от затруднительных звуков. Произнести "киники" легче уже потому, что все три согласные здесь совершенно тождественны. В сущности, таковы же и гласные, ибо, если фонетически записать это слово, получится, конечно, "икикики", где одни и те же согласные чередуются с одними и теми же гласными. Все дело здесь в облегченной фонетике. Характерно, что и во втором варианте ритмика стиха осталась та же.
Но, конечно, нельзя умолчать и о том, что дети в иные минуты тешат себя "сладкими звуками" и упиваются стихами, как музыкой, даже не вникая в их смысл.
Это бывает чуть не с каждым ребенком, о чем свидетельствуют все дневники матерей и отцов, где, как мы только что видели, регистрируются всевозможные "мунды-карамунды" и "вальчи-небальчи", в изобилии творимые детьми преддошкольного возраста.
Этой склонности малых ребят упиваться звонкими созвучиями вполне соответствуют многие детские песни в русском, сербском, чешском, грузинском, шведском, финском, английском фольклоре.