От грозы к буре
Шрифт:
– Не дело это. На меня обиженных больно много. Кто меня выберет? А если самому корону надеть, тогда союз не получится, чтобы все от души, по доброй воле колена преклонили. Да и молод я слишком – трех десятков не прожил еще.
– Молод – это даже хорошо, – не унимался Мстислав. – Опять же решимость в тебе есть. Ишь как ты лихо с Симоном-то да с монастырями. Я бы и не посмел. А что?.. – снова построжел он лицом. – Ты и впрямь еретиков кающихся из келий повыгонял?
– Видишь, княже, как епископ все с ног на голову поставил. Первое – не из келий, а из узилищ монастырских. Уж на что мои дружинники привычные, а и то от смрада двоих тут же наизнанку
– А говорят, ты силком их выпихивал, а они уходить не хотели. Тоже лжа?
– И это правда, но опять же с ног на голову поставленная. Старик это был. Он уже лет десять там просидел. Говорит: «Некуда мне ныне идти. Я и ослеп совсем, а тут хорошо. Хоть с плесенью кусок хлеба, а завсегда дадут. Да водицы испить тоже, ежели не забудут. Оставьте меня подыхать. Теперь уж все едино – смерть скоро. Отходился я». Да ты его, может, и сам знаешь, княже. Он ведь в свое время немало по Руси хаживал, людям пел да на гуслях играл. Звонимир это был.
– Кто?! – вытаращился изумленно на своего собеседника Удатный. – Как его звали?!
– Звонимир.
– А ты не ошибся, Константин Володимерович?!
– Точно он. Творимиричем его еще люди называли, которые близ покоев епископских собрались. Плакали некоторые.
– А он?..
– Улыбался. Говорит: «Помнят люди, как я пел. Славно это. А ныне уже и не смогу», – помолчав, Константин добавил сокрушенно: – Он, видать, не только зрение, но и голос там утерял. Так только, сипит да хрипит. Зимой-то не топили. От камня холодом и в жару веет, а уж когда мороз… Как он продержался-то десять лет. Видать, и впрямь здоровье богатырское было.
– Я его в молодости слыхал, еще когда в Торопце княжил, – задумчиво сказал Мстислав. – С той поры и понял, что иная песня в сердце впиться так может, что рана от меча острого усладой покажется. Душу они бередили, и жить после них так же красиво хотелось, как он пел. Надо же, я-то думал, что он помер давно, а он вишь где обретался. И такого человека сгубили. Эх! – хряпнул он со всего маху кулаком по хрупкому столу.
Посуда подпрыгнула и предупреждающе загремела.
– Ты кофейку-то выпей, глядишь, успокоишься, – умиротворяюще заметил Константин, протянув серебряный кубок Удатному.
Тот машинально принял его и вновь произнес расстроенно:
– А ведь как пел, как пел. А они… – Он, не договорив, снова звезданул от всей души по многострадальному столу, который повторного издевательства не выдержал, крякнул в последний раз и сложился вдвое.
Остатки кофе мгновенно выплеснулись, а Мстислав, придя в себя, смущенно встал и вернул сплющенный кубок Константину.
– Ты уж извиняй, Константин Володимерович, что напроказил тут малость. Поверь, не со зла. Пойду я, пожалуй, а то еще чего-нибудь сворочу. Поговорить
Уже на выходе из шатра он обернулся:
– Я вот еще что хотел спросить у тебя, – и замолчал, внимательно вглядываясь в лицо рязанского князя, после чего поинтересовался, указывая пальцем на лоб Константина: – Это у тебя откуда взялось?
– А что там? – удивился князь.
– Да то ли шрамик небольшой, то ли… – и снова не договорил, глядя испытующе.
– Негоже князьям шрамы да рубцы считать, – пренебрежительно отмахнулся Константин. – Но ты спросить чего-то хотел. Или забыл?
– Точно, совсем забыл, – улыбнулся Мстислав, и лицо его как-то сразу посветлело. Уже садясь на коня, он добавил, глядя куда-то в сторону: – Послов ты нынче же зашли, прямо к вечеру. Думаю, миром все уладим. А коль не захотят, так я их сюда собрал, я и разгоню.
– А если не послушаются? – осторожно спросил Константин.
– Меня?! – ахнул Мстислав. – Да они… Да я тогда… Хотя… – Он как-то растерянно улыбнулся. – А ведь и впрямь могут не внять словам. Точно ты сказал. Царя надобно сажать. Ну а пока его нету, – он озорно подмигнул, – лупи всех, кто останется, в хвост и в гриву. Я им не заступа. Только вот что, – помедлив, произнес он. – Меня ведь и зятек мой дорогой может не услышать. Он же как бык бешеный становится, едва о тебе заслышит, так его обида гложет. Ты тогда с ним, Константин Володимерович, как себе хошь поступай, а Константиновичей не забижай. Дети еще совсем. Грех на тебе будет смертный.
– Все исполню, как ты сказал, Мстислав Мстиславович, – клятвенно заверил и даже перекрестился для вящего подтверждения Константин, а глядя вслед отъезжающему всаднику, добавил вполголоса: – Меня бы не отлупили… в хвост и гриву. Людей-то и трех тысяч не наберется, если булгар не считать.
Но тут же встрепенулся, ибо время поджимало, и скомандовал своим людям:
– Собираемся и уходим.
Он еще раз посмотрел в ту сторону, куда уехал Мстислав, и озабоченно произнес:
– Ох, что-то мне не по себе за тебя, князь Удатный. Если буянить начнешь, то как бы тебя самого не обидели.
Глава 12
Велико княжество, а отступать некуда
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах.
И мужество нас не покинет.
Константин сдержал слово, данное Мстиславу Мстиславовичу. Кому же еще верить, как не ему? Тем более что и сдержать его было проще простого. Его послы всего в трех часах конного ходу вниз по течению Оки второй день в укромном местечке среди камышей отсиживались, ожидая княжеской команды. Едва Удатный отъехал, как сразу два гонца с повелением выезжать во вражеский стан поскакали прямиком к боярину Хвощу, который должен был возглавить рязанское посольство. К полудню они уже у него были.
– Езжайте смело, – сообщил присланный дружинник. – Князь Константин сказал, что Удатный сам к миру склоняется.
Об одном только жалел Константин – не мог он отца Николая в это посольство включить. По слухам, в черниговском стане находился епископ Симон, и князь очень опасался, что тот своими лукавыми речами, подкрепленными к тому же весомым авторитетом духовного сана, все испортит. Здесь-то отец Николай, точнее уже владыка Николай, и пришелся бы как нельзя кстати. Епископ был бы нейтрализован таким же епископом. Но тут уж ничего не поделаешь.