От убийства до убийства
Шрифт:
И он опять положил ладонь на макушку Зияуддина.
– Которой у него, должен сказать, маловато – даже для муслима!
Зияуддин подружился с шестью другими мальчиками, мывшими у Раманна посуду, и спал с ними в стоявшей за лавкой палатке. Как-то в воскресенье, в полдень, Раманна опустил на окнах лавки жалюзи и медленно покатил на своем кремово-синем мотороллере «Баджай» в храм Киттама-Дэви, разрешив мальчикам последовать за ним на своих двоих. Когда он вошел в храм, чтобы поднести богине кокос, мальчики присели на зеленые подушки его мотороллера и принялись обсуждать значение слов, написанных
– Это значит, что твой ближний – и есть твой Бог. – Такую теорию выдвинул один из них.
– Нет, это значит, что Бог близок к тебе, если ты по правде веришь в Него, – возразил ему другой.
– Нет, это значит, значит… – попытался объяснить Зияуддин.
Однако закончить ему не дали.
– Да ты же читать-писать не умеешь, деревня! – хором воскликнули мальчики.
Когда же Раманна закричал, призывая их в храм, он метнулся вслед за всеми, но, сделав несколько шагов, замер и возвратился к мотороллеру:
– Я муслим, мне туда входить не положено.
Он произнес это по-английски и до того серьезно, что один из мальчиков в течение целой минуты не смог найтись с ответом и только по прошествии ее усмехнулся.
За неделю до начала дождей Зия уложил свою котомку и сказал:
– Я еду домой.
Он собирался исполнить долг перед семьей, поработать вместе с отцом, матерью и братьями, пропалывая, или засеивая поля некоего богача, или собирая на них урожай, и все это за несколько рупий в день. Раманна выдал ему пять «дополнительных» рупий (вычтя из них по десять пайс за каждую из двух разбитых Зией бутылок колы), дабы иметь гарантию того, что мальчишка вернется к нему из деревни.
Он и вернулся, четыре месяца спустя, но больным витилиго – розоватые пятна покрывали его губы, пальцы и мочки ушей. За лето лицо Зияуддина утратило младенческую припухлость, он возвратился отощавшим и с некоторой диковатостью в глазах.
– Что с тобой произошло? – спросил Раманна, выпустив его из объятий. – Ты должен был вернуться полтора месяца назад.
– Ничего, – ответил мальчик, потирая пальцем обесцветившиеся губы.
Раманна немедля приказал принести ему приличной еды. Зияуддин схватил тарелку и, точно зверек, зарылся в нее лицом, а лавочник поневоле спросил:
– Тебя что же, дома совсем не кормили?
«Сопляка» показали всем завсегдатаям, многие из которых не один уже месяц спрашивали о нем, а некоторые, успевшие перебраться в открывшиеся поблизости от вокзала чайные, бывшие и поновее, и почище, даже возвращались в заведение Раманны, лишь бы взглянуть на Зияуддина. Когда пришла ночь, Тхимма несколько раз обнял мальчика, а после дал ему целых две монеты по двадцать пять пайс, и Зияуддин молча принял их и опустил в карман штанов. Увидев это, Раманна крикнул пьянчуге:
– Не давай ему чаевых! Он обратился в вора!
Мальчика, пояснил Раманна, поймали на краже предназначавшейся для клиента самсы. Тхимма спросил у лавочника, не шутит ли тот.
– Я бы и сам в это не поверил, – пробормотал Раманна. – Но я видел все своими глазами. Он забрал самсу из кухни и…
И Раманна
Зияуддин, скрипя зубами, уже заталкивал в лавку – задом – ящик со льдом.
– Но… он был таким честным парнишкой… – напомнил пьяница.
– Может, он и всегда крал, да только никто об этом не знал. В наши дни никому нельзя верить.
В ящике погромыхивали бутылки. Зияуддин вдруг замер на месте.
– Я патан! [1] – И он ударил себя в грудь. – Мы родом из земли далеко на севере, где горы покрыты снегом! Я не индус! Я фокус-покус не делаю!
И он ушел в глубь лавки.
– Что это на него нашло? – спросил пьяница.
Лавочник объяснил, что Зияуддин то и дело несет теперь разную чушь про патан-ватан; наверное, набрался ее на севере штата у какого-нибудь муллы.
1
Патаны, они же пахтаны, пуштуны, пашто – древний кочевой народ восточно-иранского происхождения, обладающий развитым кодексом чести («Пуштунвалай») и обитающий ныне на юге и юго-западе Афганистана и на севере Пакистана. – Здесь и далее примеч. перев.
Тхимма так и покатился со смеху. А потом, подбоченившись, крикнул в глубь магазина:
– Зияуддин, патаны все белокожие, точно Имран Хан [2] , а ты черный, как африканец!
На следующее утро в лавке «Чай и самса» разразилась буря. Зияуддина поймали на месте преступления. Раманна Шетти вытащил его за ворот рубашки к завсегдатаям и потребовал:
– Скажи правду, сын лысой женщины. Ты крал? Скажи правду сейчас же, и, может быть, я дам тебе возможность исправиться.
2
Имран Хан Ниязи (р. 1952) – в то время капитан пакистанской сборной по крикету.
– Я и говорю правду, – ответил Зияуддин, прикоснувшись согнутым пальцем к своим розовым, обесцвеченным витилиго губам. – Я ни одной самсы ни разу и пальцем не тронул.
Раманна сгреб его за плечи, швырнул на землю, пнул ногой и выбросил из чайной, другие же мальчики, сбившись в плотную стайку, равнодушно взирали на это, точно овцы, наблюдающие за стрижкой одной из них. Раманна со стоном воздел окровавленный палец:
– Он укусил меня, скотина!
– Я патан! – крикнул поднявшийся на колени Зияуддин. – Мы пришли к вам и построили Тадж-Махал и Красный Форт в Дели. Ты не смеешь так обращаться со мной, сын лысой женщины, ты…
Раманна повернулся к завсегдатаям, кружком обступившим его с Зияуддином и пытавшимся сообразить, кто из них прав, кто не прав:
– Здесь никто не берет муслимов, а он лезет в драку с единственным, кто дал ему работу.
Через несколько дней Зияуддин уже проезжал мимо чайной на велосипеде с прицепленной к нему тележкой, в которой позвякивали, стукаясь один о другой, большие бидоны с молоком.
– Посмотри на меня, – насмешливо крикнул он своему бывшему хозяину. – Молочники мне доверяют!