Отчаяние
Шрифт:
– Не слыхал. Кто это?
– Вполне порядочный консерватор, редактор одной из немецких газет... Фюрер был заинтересован в нем... Тридцать первый год, кризис в партии, финансовый крах – нужна реклама... Вот он и пригласил его для интервью... Когда Брайтинг спросил фюрера, как можно идти к власти с кровавыми призывами Геббельса и Розенберга, которые требуют немедленно повесить всех марксистов и евреев, Гитлер ответил: «Лес рубят – щепки летят... Я не хочу скрывать: придя к власти, мы покажем, сколь тверда наша рука... Но мы не собираемся вешать на телеграфных столбах всех богатых евреев, чушь... Это всего лишь пропагандистский ход Геббельса и Розенберга, не судите
– В тридцать первом я занимался коллективизацией, Всеволод Владимирович... В органы пришел только в тридцать седь... Нет, в конце тридцать восьмого, по набору товарища Берия, когда мы раз и навсегда покончили с ежовскими нарушениями законности.
...На этот раз в здание МГБ они вошли через подъезд; Иванов показал удостоверение, бросив охране:
– Товарищ со мной, на него есть пропуск.
Когда вошли в его кабинет, со стульев поднялись три человека: двое были в форме, а один, сутулый, седой, лохматый, – без пояса; губы синие, глаза запавшие, но живые, мочки ушей оттянуты, увеличены – значит, болен.
– Это Гелиович, – пояснил Иванов. – Тот самый... Можете допросить его.
– Я бы хотел поговорить с ним один на один.
Иванов внимательно посмотрел на тех двоих, что стояли рядом с доктором, что-то, видимо, понял – то, чего Исаев понять не смог, и поинтересовался:
– В гестапо такую просьбу, учитывая специфику нынешней ситуации, удовлетворили бы?
– Нет, – ответил Исаев.
Иванов кивнул; обратился к военным (капитан и подполковник):
– Ну что? Пойдем походим по коридору, а? Когда дверь за ними закрылась, Исаев спросил:
– Вы знаете, кто я?
– Вы очень похожи на Сашенькиного мужа... Там много ваших фотографий... Все, правда, размножены с одной...
– Где это «там»?
– У Сашеньки. На Фрунзенской...
– Как вас зовут?
– Яков Павлович.
– В чем обвиняют?
– В шпионаже и антисоветской пропаганде.
– В пользу кого шпионили?
– Я не шпионил... Эти доллары остались в наследство от моего дяди... Его брат уехал в Америку перед революцией... А когда ввели Торгсин, он перевел доллары, тогда разрешалось...
– С вашими доводами согласились?
– Да.
– Значит, обвинение в шпионаже отпало?
– Да.
– Вы действительно занимались антисоветской пропагандой?
– Да.
– В чем это выражалось?
– Я хранил и давал читать другим книги врагов народа...
– Кого именно?
– Троцкого и Бухарина... Будь проклят тот день, когда я получил эти книги...
– От кого вы их получили?
– От профессора Шимелиовича...
– Кто это?
– Главврач Боткинской больницы.
– Почему он их вам дал?
– Потому что мы с ним очень дружили.
– В книгах есть призывы к антисоветским действиям?
– Я... Почему вы говорите так? Зачем? Не надо, пожалуйста! Я же признался во всем... Пощадите меня, я же хотел Сашеньке только добра! Она бы погибла иначе, – Гелиович заплакал. – Если бы
– Вас пытали?
Геолиович в ужасе откинулся на спинку стула:
– Что?! Зачем?! Почему вы так говорите?! Я не хочу!
– Как я говорю? Я просто спрашиваю: вас пытали?
– Нет. Со мной... Меня не пытали... Наши органы никого не пытают...
– Тогда отчего вы признались в том, чего не было?
– Было! – истерично закричал Гелиович. – Я во всем признался! Было!
– Ни в «Азбуке коммунизма» Бухарина, ни в книге Троцкого «Октябрь», которые вы хранили, нет антисоветской пропаганды. Один автор – член Политбюро и наркомвоенмор, другой – редактор «Правды» и член ЦК, чушь какая-то...
– А я категорически повторяю, что меня никто не бил! – снова закричал Гелиович.
– Я говорю с вами как друг, доктор... Я... Я благодарен вам за Сашеньку... И хочу вам помочь... Вы говорите, что вас не пытали... И что вы сами признались в антисоветской деятельности... Вы знали, что идете на преступление, прятав у себя книги Троцкого и Бухарина?
– Все советские люди знают, что это преступление... Значит, и я должен был знать...
– Почему вы зашили эти книги в матрац моего сы... Почему вы так тщательно прятали литературу, изданную в Советском Союзе?
– Что вам от меня надо? – прошептал Гелиович. – Ну что, объясните?! Я никогда не откажусь от признания, которое карается восемью годами! И ни днем больше!
– Вас сломали, – сказал Исаев. – Вы просто боитесь мне открыть правду, потому что знаете: нас здесь подслушивают... Закатайте рукава! Быстро!
Исаев подскочил к нему, думая, что именно сейчас-то в кабинет ворвутся; никто, однако, не ворвался. Руки Гелиовича не были исколоты; человек в своем уме, воля не парализована. А если кололи в ноги? Нет, его не кололи... Судя по тому, как он вскинул кисти, чтобы закрыть лицо, когда я бросился к нему, его просто били... Человек идеи обязан выдерживать все, а этот несчастный, которому пообещали сохранить жизнь, подписал с ними договор на верность... А Иван Никитич Смирнов, спросил себя Исаев, член Реввоенсовета, большевик с девятьсот первого года? Почему он все признал на процессе Каменева? Испугался побоев? Не верю. Накололи черт те чем? Тоже не верю, какие-никакие, но ведь зрители были в зале суда, они бы заметили психическое нездоровье подсудимого! Лион Фейхтвангер писал в своей книге «Москва, 1937», что Пятаков, Радек и Сокольников вели себя как совершенно нормальные люди, порою даже шутили, переговаривались друг с другом, отрицали пытки, хотя могли прокричать об этом... Ведь Радек лично знал Фейхтвангера, сказал бы ему по-немецки, все б полетело в тартарары и сделалось очевидным: спектакль, термидор, антиленинский путч! Почему не прокричал? Ладно, сломали, не знаю еще как, но их сломали... А люди?! Зрители?! Если завтра на скамью подсудимых выведут Клима Ворошилова и тот начнет признаваться, что был гестаповцем, этому тоже поверят?!
Исаев ужаснулся вопросу, потому что растерялся, не зная, что ответить. Если поверят, тогда стоит ли вообще жить? Во имя чего? Значит, над народом тяготеет трагический рок; такова наша судьба. Нет, возразил он себе с какой-то испугавшей его настороженностью, просто мы единственное государство, которое на протяжении веков было лишено самого понятия «Закон» и права на Слово.
– Если бы вы признались, что вас пытали, – устало сказал Исаев, подойдя к окну, – честное слово, мне было бы легче помочь вам...