Отчаянная девчонка
Шрифт:
Мама умоляюще посмотрела на папу и, откашлявшись, произнесла громко и четко:
– Совершенно очевидно, что Саманте (моя мама адвокат, и точно так она говорит, когда выступает на процессах) сложно сосредоточиться на уроках немецкого. Причина, по–видимому, кроется в том, что у нее нет возможности для творческого самовыражения. Так предоставим ей эту возможность! – патетически закончила мама свою вроде бы оправдательную, но бессмысленную на мой взгляд речь.
А на следующий день она просто поставила меня перед фактом:
– Теперь, мисс, по вторникам и четвергам вы будете
М–да. Наверное, маме не пришло в голову, что я И ТАК хорошо рисую и что занятия в художественной школе не только не откроют для меня какие–то необыкновенные перспективы для творческого самовыражения, но, напротив, лишат индивидуальности. Сильно сомневаюсь, что у Ван Гога кто–то стоял над душой и указывал, что делать.
– Большое спасибо, – преувеличенно вежливо поблагодарила я Люси, когда мы пересеклись в ванной. Сестра сосредоточенно разделяла ресницы кончиком булавки, хотя наша экономка Тереза уже раз сто рассказывала про свою родственницу Розу, которая таким образом выколола себе глаз.
– Ну что такое? – томно спросила Люси, Я пришла в ярость:
– Как что?! Ты… ты… настучала на меня!
– Вообще–то я оказала тебе неоценимую услугу. – Люси принялась за нижние ресницы.
– Неоценимую? – взорвалась я. – Медвежью! Ведь из–за тебя мне придется два раза в неделю по два часа торчать в какой–то художественной школе, вместо того чтобы… не знаю, ну хотя бы смотреть телевизор!
Люси вздохнула:
– Саманта, к несчастью, ты моя сестра, и мне не нравится, что о тебе думают в школе. Ты не участвуешь во внеклассных мероприятиях, все время одеваешься в черное, не хочешь сделать себе человеческую прическу. Пора было что–то предпринять. Кто знает, может, ты станешь знаменитой художницей вроде Джорджии О'Кифи.
– Люси, – медленно выговорила я. – Ты хоть знаешь, ЧТО рисовала Джорджия О'Кифи? Женские половые органы! Этим она и прославилась.
Наша сестренка–вундеркинд Ребекка сказала бы об этом так: «В абстрактной живописи миссис О'Кифи преобладают изображения цветов и плодов с ярко–выраженным сексуальным подтекстом».
Я предложила Люси спросить мнение Джека, но та отказалась. Мол, они подобные вещи не обсуждают.
Мне никогда этого не понять. У Люси роман с парнем, который классно рисует, и тем не менее они ни разу не говорили об искусстве. Клянусь, если у меня когда–нибудь будет парень, мы с ним будем обсуждать все на свете. Даже живопись. Даже предметы с ярко выраженным сексуальным подтекстом.
2
Катрина долго не могла поверить в историю с художественной школой.
– Но ведь ты умеешь рисовать! – возмущалась она.
Я печально кивнула. Приятно хотя бы то, что не я одна считаю, что торчать часами за мольбертом пустая трата времени.
– Это в духе Люси, – заключила Катрина. Мы выгуливали Манэ, моего пса, в Бишоп Гарден. Это то самое место, где хоронят всех известных жителей Вашингтона – всего в пяти минутах ходьбы от моего дома. К счастью, Манэ здесь нравится больше всего, по–видимому, из–за несметного числа белок.
Вот, кстати, и еще один довод против художественной
Тереза говорит, что ей и так приходится убирать за всеми, и не хватало еще выгуливать здоровенного ньюфаундленда.
– Просто не могу поверить, что Люси это сделала, – вздохнула Катрина. – Какое счастье, что у меня нет сестер.
Катрина, как и я, средний ребенок (возможно, поэтому мы так хорошо ладим), только у нее два брата – ни один из них ничем не примечателен. Катрине крупно повезло.
– Знаешь, если бы это не сделала Люси, то Крис непременно бы настучала, – размышляла Катрина, пока мы брели по дорожке парка. – Она тебя ненавидит. Ну, за то, что ты берешь деньги с нее и ее друзей.
А вот в этом–то и состояло основное удовольствие: всем, кроме Крис и ее свиты, я рисовала бесплатно. Началось все с того, что шутки ради я нарисовала Катрину с ее любимчиком Хитом Леджером. И вот вскоре образовалась целая очередь из желающих получить свой портрет с той или иной знаменитостью. Я не собиралась брать за это деньги – просто радовалась, что могу сделать друзьям приятное.
Когда девочки–иностранки, дочери послов и дипломатов, тоже стали просить рисунки, я не могла им отказать, потому что знала, как это грустно – оказаться в чужой стране без друзей и языка. Несколько лет назад мой папа работал в североафриканском отделении банка, и мы на год переехали в Марокко, Я бы очень обрадовалась, если бы кто–нибудь подарил мне тогда портрет Джастина Тимберлейка, а не ржал над тем, что я не знаю, как будет по–арабски: «Можно мне в туалет?».
А потом меня завалили просьбами девчонки из подготовительной группы. И с них я тоже не могла брать деньги, опять же потому, что сама побывала в их шкуре. Когда я вернулась из Марокко, у меня были серьезные проблемы с дикцией – я шепелявила, – ив этой самой группе мне пытались исправить речь.
Так вот, когда я в первый раз пришла на урок в свой прежний класс, Крис Парке, которая до отъезда считалась моей лучшей подругой, посмотрела на меня как на призрак, который материализовался из воздуха, и спросила:
– А ты кто такая?
Она явно забыла, что не так давно мы каждый день играли в Барби у меня дома – теперь она зациклилась на мальчиках. С тех пор мы не общались.
Итак, я объявила, что буду бесплатно рисовать девчонкам из подготовительной группы, иностранкам и, конечно, своим друзьям. Ей–богу, я чувствовала себя представителем Организации Объединенных Наций и послом доброй воли: поддерживала обездоленных и помогала малоимущим.
Но Крис Парке, к несчастью, стала старостой, и одновременно с этим – главным источником моих неприятностей. И все потому, что деньги я брала только с нее и ее друзей.