Отче наш
Шрифт:
На Земле наступил золотой век.
Те, кто соприкоснулись с Богом ТАК близко, просто не могли сделать что-то во вред.
Однако два полубога на одну маленькую планетку – это слишком.
Они не стали друзьями – невозможно дружить с тем, кто ТОЖЕ побывал ТАМ.
Их пути разошлись. Один стал ученым и экспериментатором, и под его руководством на высокой орбите был построен «Большой Таран»… при попытке запустить который погибли все, прямо или косвенно с ним связанные.
Человек не мог просто так соприкоснуться с Богом – и остаться при этом человеком.
Разочаровавшись, он вернулся
Второй стал священником. За один год все церкви и религии пришли к консенсусу, некоторых, пришлось, правда немного подтолкнуть… но это нюансы. В его учении не было ничего нового… но он был Богом! Каждый мог ощутить тепло и покой, исходящие от него, и все остальные проблемы сразу теряли важность и смысл, тем более что их мгновенно и успешно решал первый теонавт.
Единственным условием присоединения к Богу было отсутствие грехов – на момент воссоединения, и люди каялись, каялись, каялись… и обретали блаженство.
Все очень просто, правда?
– Ваше святейшество! Вы не могли бы подробнее осветить общую суть и идею покаяния?
– Ну разумеется… – теплая улыбка. «Ну вот, опять… ну как объяснить ребенку краткую суть „Войны и мира“?»
– Как вы, конечно же, знаете, современная концепция Бога предполагает, что состоит он из миллиардов слитых воедино разумов, возникших как на Земле, так, возможно, и на иных планетах. Кроме того, он является первоисточником Вселенной и разума в ней, а также их непосредственным следствием и порождением. Теперешний настрой этого конгломерата – добродушно-изучающий, с превалирующим самосозерцанием, и, дабы сохранить его, система имеет встроенный фильтр, не допускающий привнесение извне злобы, неудовлетворенности и прочих неприятностей. Собственно, этим я уже ответил на ваш вопрос. Покаяние – это часть фильтра.
– И все же простите, Ваше святейшество, но у многих просто не умещается в голове, как это, человек, совершивший, например, убийство, сможет с помощью слов очиститься настолько, чтобы вместе с жертвой воссоединиться разумом с Богом?
– Убийство… ну судите сами, станете ли вы сурово карать малыша из песочницы за то, что он случайно толкнул такого же ребенка? Подозреваю, что максимум – вы не купите ему мороженое. Я вижу на ваших лицах недоверчивую улыбку, граничащую с возмущением, но поверьте – по сравнению с тем, что я видел там, наверху, мы – даже не малыши в песочнице. Нас можно сравнить разве что с клетками живого организма, и с этой точки зрения самоубийство – штука намного более опасная, ибо в таком случае человек пытается привнести в Бога свои внутренние противоречия, и там, многократно усиленные, они могут вызвать нечто непредсказуемое. А если одна клетка случайно повредит другую – то скажите ей «больше так не делай» – и этого будет вполне достаточно.
– Насколько я понял, сказать это должно лицо, принимающее покаяние?
– Не принимающее! Помогающее, и только помогающее! Священник – не более, чем помощник в этом тонком и часто болезненном процессе, а каяться человек может и должен даже не перед Богом, а только перед самим собой.
– Таким образом, умелый священник
– Да, теоретически такая возможность существует. Но мне ни разу не довелось даже слышать о чем-то подобном.
– Между прочим, пока кое-кто из нас раздает интервью, другой кое-кто умирает.
– Брось, ты прекрасно знаешь, что в можешь прекратить этот балаган в любой момент.
Полубоги рассмеялись – сухо и коротко, и шокированные секретари, сиделки, медсестры, врачи, корреспонденты ощутили внезапно непреодолимое желание выйти.
– Хорошо хоть, что они не перенесли нас сюда по воздуху… – сказал кто-то из них, оказавшись на площади.
– Ну так что, старый богохульник, – Его Преосвященство сжег несколько спрятанных в стены микрофонов – просто так, на всякий случай
– и сел рядом с постелью. – Тяга к Божественному все-таки превысила чувство долга?
Пресловутое чувство долга было главным критерием, по которому именно их отобрали ТОГДА для «аризонской молитвы». Люди с небольшим индексом долга просто не захотели бы возвращаться.
– Привет, привет, старый святоша… – отозвался умирающий. – Я просто нашел лазейку в фильтре, о котором ты в сотый раз рассказывал пять минут назад этим мусорщикам. Я не могу сознательно покончить самоубийством – но дать себе умереть – это ведь не грех, правда?
– Ну… в принципе я мог бы убедить тебя в обратном.
– Но не станешь?
– Не стану. Мне самому это чертовски надоело, так что подготовь и для меня там теплое местечко, о'кей?
– Хорошо.
Они снова рассмеялись. Все так же – сухо и коротко. Затем замолчали.
– Ладно, – нарушил тишину Первосвященник. – Давай, вываливай свои грешки.
Для такой цели речь была слишком медленной и неэффективной, контакт произошел на божественном уровне, спутник JFS снова засек изменения фундаментальных свойств Вселенной, через ничтожно малую единицу времени все прегрешения Полубога были учтены, взвешены, проанализированы, прощены и забыты.
– Что-то не так.
Его Святейшество нахмурился, что случалось довольно редко.
– С этой мелочью ты мог справиться на хуже меня. Ты что-то скрываешь?
Умирающий вздрогнул.
– Да.
– Но зачем? – Первосвященник удивленно пожал плечами. – Чего ты боишься? Чего ты можешь вообще бояться?
Слово «боишься» показалось обоим настолько смешным и неподходящим, что спутнику JFS опять прибавилось работы.
– Скажи, – глаза умирающего вдруг полыхнули огнем, который уже столько лет не появлялся в человеческом мире, огнем, символизирующем озарение, идею, открытие – или же, например, фанатизм и ожесточенность.
– Скажи, – повторил полубог. – Можешь ли ты отпустить грех будущий? Грех убийства?
– Да ради Бога! – Его Святейшество равнодушно пожал плечами. – Прощаю тебя и отпускаю грехи твои. А кого ты собрался мочить?
Умирающий вздохнул, сжал высохшие старческие кулаки и выдохнул одно короткое слово:
– Нас!
– Хм… – Его Святейшество заинтересованно придвинулся ближе. – Аргументируй, пожалуйста. Впрочем, я догадываюсь. Речь пойдет о Тупике?
Умирающий кивнул. Первосвященник удивленно поднял брови.