Отцы
Шрифт:
– Что? Не зажигается? – Ты посмотрела на меня снисходительно. – Сейчас дракон тебе поможет.
Ты убежала в гараж, сжимая в красной от продолжительных игр с холодной водой руке красного дракона. Через минуту вы с драконом торжественно вернулись. Вы несли большой шприц.
– Набирай бензин в шприц, – скомандовала ты безапелляционно. – Дракон сейчас будет огнедышать на дрова.
Я подумал, что вечером, когда старший сын Вася вернется с очередной своей химической олимпиады, я всерьез и очень строго поговорю с мальчиком, чтобы тот не подучивал младшую
– Это Вася тебя научил брызгать бензином из шприца? – спросил я.
Но ты не сдала брата. Ты сказала:
– Вася… Мой братик Васечка тут совершенно ни при чем. Это я сама выдумала брызгать из шприца бензином в огонь. И у меня прекрасно получается. Мы прошлый раз с Васей брызгали, и я даже совсем не обожглась.
– Варя, – я все еще пытался возражать против опасной игры. – А вдруг на этот раз ты будешь брызгать менее удачно? Вдруг капли бензина отлетят от дров и попадут на тебя, и ты обожжешься?
– Папа! – Ты говорила так строго, как говорят только начальники с подчиненными в момент увольнения. – Это не я буду брызгать, а дракон будет огнедышать. Так что если кто и обожжется, то только дракон. А меня тут вообще нет. Есть только дракон. И дракон не боится огня, потому что он родной брат саламандры, а саламандра вообще в огне живет, как рыба в воде.
– Кто рассказал тебе про саламандру?
– Мама.
– Мама тоже брызгала с тобой бензином в огонь?
– Нет, мама только разрешала мне кататься на большой лошади без тренера.
Надобно уточнить, что, поддерживая в целом твое увлечение лошадьми, я считал катание на большой лошади без тренера слишком опасным для пятилетней девочки. Каждый раз, отправляясь на конюшню, вы с мамой клятвенно обещали мне кататься только на пони и только с инструктором. Я понял, что дальнейшие расспросы бессмысленны и даже опасны для моего психического здоровья. Я безропотно набрал бензину в шприц. Ты отошла с бензиновым шприцем от очага подальше и стала весьма метко брызгать из шприца в огонь, всякий раз отчаянно радуясь вспышке. На всякий случай я стоял между очагом и тобой, готовясь, если, паче чаяния, бензиновые капли полетят в твою сторону, принять огонь на себя.
Так, собственно, и случилось. Разыгравшись, ты брызнула слишком сильно. Горящий бензин расплескался, и одну горящую каплю, летевшую более или менее в твою сторону, я поймал рукой. Обжегся, решительно прекратил игру в огнедышащего дракона, и мы пошли обедать.
После обеда мы с тобой валялись на диване и смотрели мультик. Ты нюхала мою обожженную ладонь и шептала:
– У тебя рука как будто площадь в городе. Она пахнет горелым и пахнет дымом, как будто это площадь, где сжигали ведьм.
Я даже подпрыгнул с дивана:
– Варя! Какого черта! Кто еще рассказал тебе про ведьм?
Ты была невозмутима. Погладила меня по обожженной ладони, каковой ласки я мог бы ждать месяцами, если бы не ожег ладонь, и с улыбкой сказала:
– Папочка, ты что? Про ведьм рассказал мне ты.
53
В
Сто раз я приезжал из всевозможных командировок и привозил тебе самые прекрасные в мире платья. Я торжественно распаковывал чемодан. Я извлекал из чемодана красоту, способную привести в восторг всякую девочку (равно как и мальчика, девушку, юношу, мужчину, женщину, бабушку, дедушку), но ты, едва взглянув на платьица и юбочки, отбрасывала их в сторону, хватала простейший кулек конфет, купленный в «дьюти фри» перед самым отлетом, и, счастливая, целых полчаса показывала кулек каждому встречному со словами: «Посмотрите, какой мне папа привез чудесный подарок». Через полчаса кулек бывал уничтожен.
Если ты и интересовалась одеждой, то только дедушкиной. Дедушка же по старой, еще советской привычке полагал, что всякая вещь покупается человеком один раз и на всю жизнь. От этого дедушка на одном и том же автомобиле ездил десять лет, ботинки носил лет по пять, утверждая, будто они все еще как новые, а про джинсы дедушка думал, что для того их и придумали американские ковбои в качестве спецодежды, чтобы джинсы никогда не рвались даже несмотря на скотоводство. Дедушка действительно так аккуратно носил джинсы, что они никогда на нем не рвались. Они как-то истлевали, постепенно переставая быть штанами из толстой дерюги и превращаясь в штаны из бесцветной марли.
Ты внимательно следила за состоянием дедушкиных джинсов. То и дело как бы невзначай ты трогала деда за коленку и однажды говорила:
– Дед, тебе пора купить джинсы.
– Эти еще совсем как новые, – возражал дедушка.
Тогда ты дожидалась, чтобы я пришел с работы, и апеллировала ко мне:
– Папа, деду пора купить новые джинсы.
– Почему же он не купит?
– У него нет денег, – вздыхала ты с тем притворным отчаянием, с каким, вероятно, вздыхали в твоем присутствии не бедствовавшие вовсе, но воспитанные в безденежье бабушка и дедушка.
– Как это нет денег? – возмущался я. – Я же давал ему деньги, и на хозяйство, и просто так давал, и еще у него есть пенсия.
– Все деньги, – отвечала ты драматически, – у дедушки отняла бабушка, потому что бабушке надо было купить много очень нужных лекарств, очень умных книг и очень полезных вещей.
Дальше начиналась весьма комическая сцена: я уговариваю отца взять сто долларов и купить себе джинсы, а отец уговаривает меня, что прекрасные джинсы можно легко купить рублей за пятьсот. И вот после длительных переговоров наступал наконец день торжественной покупки штанов.