Отцы

Григорьев Евгений

Было без малого четыре, и стрелка на больших часах на площади перескочила, и стало ровно четыре дня, или шестнадцать часов по московскому времени.

Он зашел к дочери. Она лежала ничком.

— Дочка, — сказал он ласково. — Танюша, смотри, какой я тебе подарок принес!

Он положил сверток рядом с дочерью, но она даже не шевельнулась.

— Таня, — сказал он снова, — ты у меня хорошая. И отец тебя любит! Разве ж он позволит, чтоб тебя кто-нибудь обидел? Никогда!

Он

встал. Постоял. Нагнулся, неловко поцеловал своего взрослого ребенка в волосы.

— Отец тебя любит, и ты его не подводи…

С сыном он заперся на кухне.

— Слушай. И не перебивай. Ты — мой сын, и мое сердце должно быть спокойно за тебя. Ты все же рабочий человек, и хотя бы за что-то у тебя должна быть гордость.

Сын удивленно слушал отца.

— Не перебивай и не мешай, — остановил его Дронов. — Ты должен помнить, что ты мужчина: у тебя будет семья, и твоя жена должна будет гордиться тобой и видеть в тебе опору. А дети должны любить, и душа их должна быть спокойна, что у них настоящие, честные родители, и отец, который… Не перебивай, слушай!.. Ты — мужчина в доме и должен защищать мать и сестру. И перестань пить, перестань болтаться, как дерьмо в проруби, иначе я тебя не прощу, я тебя не пожалею: прокляну к чертовой матери!.. Запомни, что я сказал. Ничего не говори… Иди!.. — И подтолкнул сына.

Остановил. Обнял. Поцеловал.

— Будь здоров, сынок!

Он открыл дверцы шкафа и проверил, все ли висит на месте, все ли в порядке.

Обошел комнату.

Другую.

Посмотрел на двор. Сказал жене:

— Окна надо помыть.

— На праздники помою.

Дронов покивал головой.

Закрылся в туалете. Достал обрез, патроны. Вложил. Поставил предохранитель. Спрятал.

На кухне жена мыла посуду. Дронов походил около нее, присел.

— За газ уплатила?

— Заплачено.

— А квартплата?

— И за квартиру.

— Хорошо, — сказал Дронов.

Жена мыла посуду. Он сидел и молчал. И смотрел на нее.

— Татьяна ела?

— Поела немного.

— Я позвонил Михаилу… И Анатолию позвонил, должны приехать завтра. Помогут с нею.

— Может, воздействуют, — вздохнула жена.

— Береги ее. И на Сергея внимание обращай — совсем разочаровался парень в жизни. Совсем от рук отбился… Ты брось посуду-то, поговорить надо.

— Немного осталось, сейчас домою.

— Нюр, ты держись. Войну пережили, надо и это пережить. Не давай себя отчаянию, у нас дети: если их не поднимем, грош нам цена и нашей жизни.

— Волнуешься? — Жена вытерла руки и присела рядом. — Ты с ними спокойно говори, строго. Пусть ему, паршивцу, хоть выговор сделают.

Дронов глянул на нее и опустил глаза, чтобы не выдали.

— Поговорю я, — сказал он неопределенно. — Как сумею.

— Если самого его увидишь, скажи, мол, подлец и плюнь ему в морду… если рядом никого не будет.

— Нюр, смотри, какой я тебе платок купил!

— Ух,

ты!

— А это — Сережке, передашь ему от меня. Завтра только передай, под подушку положи.

— Раздарился ты чего-то.

— Тебя-то я не баловал.

— Я не жалуюсь.

— И правильно, у тебя хороший муж: и тебе, и детям — защитник.

Раздался стук, выскочила кукушка, заторопилась ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку.

— Пять, смотри, не опоздай.

— В самый раз. Сядем на дорогу…

В черной кепке, в темном длинном плаще шел он быстро по улице мимо витрин и прохожих.

Ехал в троллейбусе, и город проплывал мимо, прощаясь с ним. И город был самый обыкновенный, какой он бывает на четвертый день недели, в четверг.

Пассажиры перекидывались словами о погоде, передавали билеты, кто-то рассказывал за спиной, что сегодня давали в ГУМе утром.

Дронов смотрел прямо перед собой, и профиль его покоился на фоне уходящего за окном города.

Свидание было назначено в открытом кафе на Ленинских горах.

Кафе было небольшое, столиков на десять. Внизу, под склоном, мальчишки играли в футбол. Дальше — была река. А еще дальше — раскинулись Лужники. Из-за них, левее, торчали кресты монастыря.

По зеленой насыпи, отделяющей стадион от белых домов города, полз длинный товарный состав. Вагончики отсюда казались маленькими и ненастоящими.

В кафе было немного народу: две пары, одинокий мужчина, пожилая женщина — она допивала кефир, и Дронов очень расстроился, когда увидел новых посетителей — семью: родителей и двоих маленьких детей.

Они уселись, посоветовались, и Дронов все еще надеялся, что они уйдут сами. Но они решили, видимо, остаться, и тогда он подошел к их столику.

— Я очень извиняюсь, — сказал он. — Я вас попрошу, не оставайтесь здесь.

Женщина сразу заволновалась, дети тоже притихли, а мужчина обиделся.

— А в чем, собственно, дело? — спросил мужчина.

— Дети, — сказал Дронов. — Не надо, чтоб они видели. — Он оглянулся и увидел, что идет его клиент. — Я вас очень прошу, уходите отсюда. Я не могу вам объяснить, у меня нет документов, но я вас прошу! — Он старался быть вежливым и понятным, чтоб не наступить на гонор. Он кивнул еще раз и отошел.

— Здравствуйте, Иван Васильевич.

— Садись.

Он посмотрел в сторону семьи, как они там переговариваются, решая, что делать, он надеялся на женщину — матери не могут спокойно сидеть с детьми там, где им ни с того, ни с сего предлагают уйти, не объясняя причины.

— Что будем пить?

— Пей, что хочешь.

— Вы?

— Я — нет.

— Так в чем дело?

— Слушай.

— У меня всего час времени.

— Хватит, — сказал Дронов. — Вполне.

Краем глаза он еще успел заметить, как стала подниматься из-за стола та семья, потом он уже ничего не видел и не слышал, кроме человека, который сидел напротив него в светлом дорогом плаще, молодой, лихой, ладный.