Отцы

Григорьев Евгений

— Я их просила, предупреждала: я вам прибавлю, только осторожнее. Все равно всю мебель поцарапали. Адочка столько за ней ходила по комиссионным.

— Хамы, они и есть хамы, — сказал дедушка. — Распустили народ, разбаловали, вот теперь и пожинаем. Делать ничего не хотят. Дисциплины никакой. Вот она, неумеренная самокритика.

Новиков сидел с непроницаемым лицом: к тестю он питал искренние чувства, но пытался скрыть их даже от самого себя.

— Мы когда в Австрии жили, — сказала бабушка, тоже барыня послевоенного

разлива, — у нас восемь комнат было. Одна горничная убирала и всегда улыбалась. Всегда всем довольна, приятно на нее посмотреть, какая она трудолюбивая и веселая. Десять раз на день «спасибо» по-русски скажет, специально выучила. «Спасибо, фрау Мария, спасибо».

— Культура есть культура.

— А наша тетя Ксана чистотка, ничего не скажешь. Готовит хорошо. Но уж любит помолчать.

Дети сидели. Слушали. И качали ногами.

— У нее же детей на фронте убили, — сказал зять.

— Знаю, — сказала теща обидевшись, — но нельзя ж так. Мы все потери понесли, и времени столько прошло. А ты при чем? Она все же у нас живет, наш хлеб ест, могла бы и улыбнуться.

— Ну, хлеб она свой ест, — сказал дедушка.

— Мария Николавна, — вежливо сказал зять, — а какие вы потери понесли?

У тещи лицо пошло красными пятнами.

— Я не о нашей семье конкретно, весь народ понес потери.

— А-а-а, — понял зять. — Вы обо всем народе.

— Володя, ты же обещал!

Новиков обернулся к жене.

— Что я обещал?

— Подождите, — вмешался дедушка. — Ты, Володя, не горячись. Мы знаем, что ты пережил блокаду, потерял близких. Знаем, как близко ты принимаешь к сердцу. И правильно: никто не забыт, ничто не забыто. Но надо смотреть вперед, и нечего кидаться, здесь тебя любят.

— Я не кидаюсь, — спокойно сказал зять и улыбнулся. — Может, кто на меня обиделся?

— Мама, Володя все не может забыть, как он на заводе работал.

— Не могу, — сказал муж.

— И правильно, — снова вмешался дедушка, — и не надо забывать об этом: рабочий класс — это основа.

— Основа основ, — поддержал зять.

Тетенька, что жаловалась про мебель, сказала, чтобы перевести тему разговора:

— Ксана у вас, конечно, хозяйственная, но и, конечно, бескультурная.

И сочувственно покивала головой.

— Из колхоза, что ж вы хотите.

— В колхозе дураки работают, — процитировал кого-то Никита, заранее уверенный в своем успехе.

Действительно, посмеялись.

Но дедушка все же возразил:

— Посмотрим, кем ты будешь.

Никита надулся, чувствовал себя центром внимания. Юля ревниво и скептически поглядывала на брата.

— Я буду спортом заведовать! Хоккей смотреть и призы вручать. И за границу поеду.

— А что тебе заграница? — смеялся дедушка.

— Вещи привезу. Корабль.

— Умница. А бабушке привезешь? — спросила бабушка.

— Если будешь себя

хорошо вести.

— Ха-ха.

— Хо-хо.

— Шустрый.

— Шустрый он здесь, — сказал отец. — А мальчишки прижмут, сразу бежит домой жаловаться.

— Правильно, и не надо связываться с хулиганьем, — защитила бабушка.

— Володя, — сказала жена, — не у всех было такое сложное детство, как у тебя.

Муж улыбнулся ей.

— Драться надо уметь, — сказал дедушка. — Для жизни это необходимо. А тебя, Никита, если кто тронет, ты возьми что потяжелее и бей. И бей сильнее! А жаловаться — последнее дело, будешь на задворках: не тебе, а ты будешь бегать за пивом для других.

— Чему ты его учишь?! — возмутилась бабушка.

— А ты что хочешь, чтоб наша порода перевелась? Чтобы поехать за границу, Никита, надо хорошо учиться. Знаешь, что дедушка Ленин говорил?

— Учиться, учиться и учиться, — сказала умная Юленька.

— Правильно. А в колхозе, внучек, такие же мальчики и девочки живут, как ты. Такие же. Пионеры. И своим родителям помогают. Ты огурчики ешь? Нравятся тебе огурчики?

— Ну-у… — сказал недовольный Никита.

— Не нукай.

Бабушка тоже решила сказать свое слово.

— Это они вырастили, юные мичуринцы.

— А ночное у костра, — вдруг заулыбалась тетенька, у которой пострадала мебель, — картошка печеная… жеребята… речка… воздух — хорошо! В городе мы это и не видим.

— В колхозе хорошо! — воспалилась другая тетенька, которая до сих пор молчала.

— В колхоз можно устроить, — сказал Новиков, — у меня связи есть!

Наступило неловкое обиженное молчание.

— Не надо, Володя, так шутить, — сказал дедушка серьезно. — Не надо этим шутить. В деревне сейчас можно жить, и жаловаться не на что.

— Лариса, — сказала бабушка, — ты приглядывай за ними. Что это за барство такое?! Мы тебя не так воспитывали. Ты у нас простой народ любила, уважала. У тебя скептицизма не было. Ты им книги почитай, расскажи. Я помню про деревню очень хорошая книга была. Я тебе читала и сама, помню, с большим удовольствием.

— «Стожары»?

— Вот-вот, прочти им. Хорошая книга, добрая, интересная… Что-то ты выглядишь плохо. У врача была?

Муж покосился на жену: вроде, ничего, здоровая, дебелая, кровь с молоком.

— А зачем ей к врачу?

— Володя, мама считает, что я ничего не делаю. Ему б хотелось, чтоб я на фабрику пошла или в прачечную.

— Ну, работать бы тебе не помешало, — сказал дедушка.

Бабушка поджала губы.

— Женщину беречь надо и холить, если любить, конечно, по-настоящему. У нас из женщины все кухарку норовят сделать, домработницу, а потом удивляются, откуда такие заезженные женщины. Лариса тебе двоих детей подарила, ты ей руки должен целовать.

Тетеньки дружно и одобрительно закивали.