Шрифт:
I
Мокрое, серое небо нависло над широкой бурой равниной. Запах осени, печальный запах голой, сырой земли, палых листьев, засохшей травы разливался в неподвижном вечернем воздухе тяжелой, густой струей. Крестьяне еще работали кое-где в поле, ожидая звона к вечерне, чтобы вернуться на фермы, соломенные крыши которых проглядывали
У дороги, на груде тряпья, сидел, растопырив ножки, крошечный ребенок и играл картофелиной, роняя ее иногда на свою рубашонку, а рядом на поле пять женщин, согнувшись до земли так, что видны были только зады, сажали брюкву. Быстрым, мерным движением они втыкали деревянные колышки вдоль глубокой борозды, проведенной плугом, и тотчас сажали в образовавшиеся ямки рассаду, уже немного поблекшую и спадающую набок; потом они прикрывали корни землей и продолжали работу.
Проходивший мимо мужчина, с голыми ногами в сабо, с кнутом в руке, остановился возле ребенка, взял его на руки и поцеловал. Тогда одна из женщин выпрямилась и подошла к нему. Это была рослая румяная девушка, широкая в бедрах, в талии и в плечах, крупная нормандская самка, желтоволосая и краснощекая.
Она сказала решительным голосом:
– Вот и ты, Сезэр. Ну, как?
Мужчина, худощавый парень с печальным лицом, пробормотал:
– Да никак. Все то же.
– Не хочет?
– Не хочет.
– Что ж ты будешь делать?
– А почем я знаю?
– Сходи к кюре.
– Ладно.
– Сходи сейчас.
– Ладно.
Они взглянули друг на друга. Он все еще держал ребенка на руках, поцеловал его еще раз и посадил на кучу женского тряпья.
На горизонте, между двумя фермами, видно было, как лошадь тащит плуг и как на него налегает человек. Лошадь, плуг и пахарь медленно двигались на фоне тусклого вечернего неба.
Женщина продолжала:
– Что же твой отец говорит?
– Говорит, что не хочет.
– Да отчего же он не хочет?
Парень указал жестом на ребенка, которого опустил на землю, и взглядом – на человека, шедшего за плугом. И добавил:
– Потому что ребенок от него.
Девушка пожала плечами и сказала сердито:
– Подумаешь! Всем известно, что ребенок от Виктора! Ну и что же? Ну, согрешила! Да разве я первая? И моя мать грешила до меня, да и твоя тоже – прежде чем выйти за твоего отца! Кому это у нас не приходилось грешить? А у меня грех вышел с Виктором потому, что он взял меня, когда я спала в овине. Это истинная правда. Ну, потом бывало, конечно, что я и не спала да грешила. Я бы вышла за него, кабы он не жил в работниках. Неужели же я от этого хуже стала?
Парень ответил просто:
– По мне, ты хороша, что с ребенком, что без ребенка. Только вот отец не согласен. Ну, да я как-нибудь все улажу.
Она повторила:
– Сходи сейчас же к кюре.
– Иду.
И он пошел дальше тяжелой крестьянской поступью, а девушка, упершись руками в бедра, пошла сажать брюкву.
Парень, направлявшийся теперь к священнику, Сезэр Ульбрек, сын глухого старика Амабля Ульбрека, действительно хотел жениться против воли отца на Селесте Левек, хотя она прижила ребенка с Виктором Лекоком, простым батраком на ферме ее родителей, которого они выгнали после этого.
Впрочем, в деревне не существует кастовых различий, и если батрак бережлив, то он со временем
Итак, Сезэр Ульбрек шел, держа кнут под мышкой, думая все ту же думу и медленно переступая тяжелыми сабо, на которых налипла земля. Конечно, он хотел жениться на Селесте и хотел взять ее с ребенком, потому что это была та самая женщина, какая ему нужна. Он не мог бы объяснить, почему именно, но знал это, был в этом уверен. Достаточно ему было взглянуть на нее, чтобы убедиться в этом: он сразу чувствовал себя как-то чудно, растроганно, глупо-блаженно. Ему даже приятно было целовать ребенка, Викторова малыша, потому что он родился от нее.
И он без всякой злобы поглядывал на далекий силуэт человека, шедшего за плугом на краю горизонта.
Но отец Амабль не желал этого брака. Он противился ему с упрямством глухого, с каким-то бешеным упорством.
Напрасно Сезэр кричал ему в самое ухо, в то ухо, которое еще различало некоторые звуки:
– Мы будем ухаживать за вами, папаша. Говорю вам, она хорошая девушка, работящая, бережливая.
Старик твердил одно:
– Пока я жив, этому не бывать.
И ничто не могло убедить его, ничто не могло сломить его упорство. У Сезэра оставалась одна надежда. Отец Амабль побаивался кюре из страха перед смертью, приближение которой он чувствовал. Он, собственно, не боялся ни бога, ни черта, ни ада, ни чистилища, о которых не имел ни малейшего представления, но он боялся священника, вызывавшего у него мысль о похоронах, как боятся врача из страха перед болезнью. Селеста знала эту слабость старика и уже целую неделю уговаривала Сезэра сходить к кюре. Но Сезэр все не решался, так как и сам недолюбливал черные сутаны: они представлялись ему не иначе как с рукой, протянутой за даянием или за хлебом для церкви.
Но наконец он собрался с духом и пошел к священнику, обдумывая, как бы лучше рассказать ему свое дело.
Аббат Раффен, маленький, худой, подвижной и вечно небритый, дожидался обеда, грея ноги у кухонного очага.
Увидев вошедшего крестьянина, он только повернул в его сторону голову и спросил:
– А, Сезэр, что тебе нужно?
– Мне бы поговорить с вами, господин кюре.
Крестьянин робко переминался на месте, держа в одной руке фуражку, а в другой кнут.
– Ну, говори.
Сезэр взглянул на старую служанку, которая, шаркая ногами, ставила хозяйский прибор на край стола перед окном. Он пробормотал:
– Мне бы вроде как на духу, господин кюре.
Тут аббат Раффен пристально взглянул на крестьянина и, заметив его растерянный вид, сконфуженное лицо, бегающие глаза, приказал:
– Мари, уйди к себе в комнату минут на пять, пока мы тут потолкуем с Сезэром.
Старуха бросила на парня сердитый взгляд и вышла, ворча.
Священник продолжал:
– Ну, теперь выкладывай свое дело.
Парень все еще колебался, разглядывал свои сабо, теребил фуражку, но потом вдруг осмелел:
– Вот какое дело. Я хочу жениться на Селесте Левек.
– Ну и женись, голубчик, кто же тебе мешает?
– Отец не хочет.
– Твой отец?
– Да.
– Что же он говорит, твой отец?
– Он говорит, что у нее ребенок.
– Ну, это не с ней первой случилось со времени нашей праматери Евы.
– Да ребенок-то у нее от Виктора, от Виктора Лекока, работника Антима Луазеля.
– Ах вот как! И отец, значит, не хочет?