Отец

Соловьев Георгий Германович

Марина подхватила ее на руки и, прислонившись спиной к комоду, стала целовать девочку. Лида крепко обхватила ее за шею худыми руками.

— Плюнь ты, внучка, на дрянную бабу, — придыхая заговорил Александр Николаевич. — Говорю тебе: от ее гадючьих слов нильский крокодил сдохнет. Знаешь такую гадину, нильского крокодила? Все-то врет и злобствует. А ты, Лидушка, учение заканчивай, и поедем мы все: ты, я, бабушка, Алешку возьмем — по Волге. А потом к папе твоему махнем, а там и мама твоя… обязательно… приедет. — Старик гладил немощной рукой глухо рыдающую Лиду по спине, по голове, по голым

запыленным ногам с забинтованными пальцами, — Это я, твой старый дед, внучка, тебе говорю, значит, так и будет.

Варвара Константиновна до конца понимала настоящий смысл слов своего мужа. Он не просто утешал девочку, он уже набрался решимости сделать все, чтобы сбылось то, что он обещал в эту невыносимую, тяжелую для всей семьи минуту.

И снова вошел Сергей Соколов, теперь уже, как обычно, спокойный и мужественный человек, вошел так, будто он и не был участником скандала.

— Я, дядя Саша, насчет насоса. Пора бы уж на колодец в саду поставить. Где он у вас? Сегодня я бы и наладил его, — сказал Соколов, глядя помимо своей воли в полные слез, чистые глаза Марины, державшей на руках Лиду.

И во взгляде Сергея старики прочитали, что в Марине, и только в ней, его надежда на счастье в жизни.

— Это ты с Анатолием говори. Пусть он в подвал, в сарай сходит, — ответил Александр Николаевич. — Иди уж, милок.

VI

Вдовому и далеко уже не молодому Сергею Соколову вначале казалось, что мысль о женитьбе на Марине родилась у него в результате безусловно честного, но все-таки расчета. Как бы там ни хвалили Соколова люди за его правильную жизнь, сам он тяготился ее неполнотой. Он горячо любил своих детей, пекся о них, но не мог не видеть, что только его отцовских рук мало сыну и дочери, особенно дочери. Многое из того, что он делал по дому, вызывало одобрение людей, но было это одобрение какое-то подчеркнуто сочувственное и потому обидное для мужчины.

Сергей признавался Варваре Константиновне, что Марина нравится ему за душевность. Ему думалось, что и для Марины новое замужество будет только к лучшему: не век же во вдовушках сидеть, а уж он, Сергей Соколов, будет ей верной опорой, и такую разумную семью они построят: приходите, люди, любоваться!

Но чем дальше шло время, тем все больше и больше Сергей стал понимать, что им овладевало чувство пылкой юношеской влюбленности; никакие расчетливые мысли не приходили ему в голову всерьез. Только бы Марина согласилась, и тогда все было бы несказанно хорошо для них обоих и для их детей. Он видел, что и Марина раскрыла для него свою душу, и это стало не оставляющей его радостью.

Все у него с Мариной было почти точь-в-точь, как когда-то с его покойной Марусей. Так же он ждал встречи и задушевного разговора с Мариной, так же они стали вместе работать, и так же Сергей понимал сомнения Марины и уважал ее кажущуюся нерешимость. Именно уважение вызывала у него вся трудность семейных обстоятельств Марины и ее нерешительность, которая для Сергея была лишь свидетельством ее духовной твердости и преданности долгу. И он не осмеливался торопить ее. Для самого Соколова все в семейных делах Марины было ясно: эка беда, что старики останутся одни! Не за тридевять

земель Марина уходит, и не обедняют они, наоборот, больше, сильнее семья станет: ведь он, Сергей Соколов, им родней будет.

Было, однако, и так, что Соколов стыдился своего чувства, будто он изменил памяти жены, будто он только из-за своего интереса отдавал ее детей в чужие руки. Но вскоре и эти его мысли стали ясными. «Такая же она, Марина, как и ты была, доченька, — думал Соколов, в мыслях называя умершую, как и при жизни, доченькой. — Ты вот собой пожертвовала, спасая мать чужих тебе детей от огненной смерти, так неужели для твоих родных деток у другой честной женщины ласки и доброты не станет?»

В начале мая Марину перевели на участок Соколова.

— Летечко наступает трудовое… Да ведь недаром говорят: как мы работаем сегодня, так будем жить завтра, — сказал Соколов, когда они в один из первых дней работы Марины на новом месте, возвращаясь с завода, подошли к своему дому. — Видишь? — Соколов остановил Марину и показал рукой на стоявший посреди пустыря экскаватор. — Котлован под фундамент начали. Вошел я в коллектив собственными силами дом строить. Отдельную квартиру хочу сработать для своей семьи. Может, к осени соорудим.

— Это вполне по вашей силе, Сергей Антонович.

— Да, осилим… Зато в ущерб садочку. Жалко сад, больно от хорошего хозяина он мне достался. Уход да уход за ним нужен.

— Не беспокойтесь, — заметила Марина. — Обиходим, по-соседски присмотрим, к новоселью урожай сбережем.

— Не только к новоселью… Я думаю, заодно уж и свадьбу?

Марина промолчала.

Соколов тоже молча вошел в свой подъезд. Он понимал, что после того, как старший сын Поройковых привез дочь на воспитание к своим старикам, жизнь Марины осложнилась и ею опять овладевают сомнения и раздумья.

Но в тот день, когда Сергей Антонович случайно оказался свидетелем драматической сцены в семье Поройковых, он в полных слез глазах Марины увидел, что и Марине нет уже счастья в жизни без него. И совсем неважно было, когда она придет к нему насовсем. Важно было, что Марина уже работала вместе с ним, и работала так, как ему хотелось.

За годы работы на заводе Марина, не понуждая себя, вжилась в мир станков и машин, узнала все производство. Знала она и цех подшипников мелких серий. Видывала, как там работают на шлифовальных станках, потому она и встала на свое новое рабочее место без робости и сразу же показала себя смекалистой ученицей. Та интуиция, которая приобретается человеком в труде и которая помогает ему убыстрять работу, совершенствуя даже движение рук, помогла Марине. Словом, у Марины было все то, что Соколов называл талантом рабочего человека.

— Вроде ничего особенного и не произошло в нашем цеху, — сказал он Марине в конце первого дня ее работы. — Мало ли до тебя людей за ручки этого станка держалось! Да? А мне хочется, чтобы для тебя, Маринушка, большое событие произошло. Так оно и будет, если сумеешь приглядеться к своему рабочему месту не с поверхности, а изнутри, так сказать. И свое личное дело понимай. Если широко свое дело понимать, то сам для себя в нем никогда совершенства не достигнешь. А это и есть радость в жизни: стремись трудом к лучшему.