Отец
Шрифт:
— Ты с матерью поговори… С матерью… Она разберется. — Александр Николаевич лег на диван и с наслаждением вытянулся; пятки его пришлись на валик — ему было неудобно. Дмитрий снял валик и стал было укрывать ноги отца стеганым одеялом.
— Не надо, — отец сбросил одеяло ногами. — Пускай на воле гуляют. Да приоткрой форточку, чтобы посвежей им было.
Дмитрий открыл форточку и снова остановился у постели отца.
— Ладно уж, иди, иди, — сказал Александр Николаевич.
Варвара Константиновна словно того и ждала, она обняла
— Пойдем, Митенька.
В соседней комнате на небольшом столике горела лампочка-грибок. Судя по стопке книг и тетрадок, столик принадлежал школьникам. У одной стены стояла двухспальная никелированная кровать, а под углом к ней — жиденькая железная койка. На ней спали Алеша и Танечка. Еще одна постель была приготовлена у двери на сундуке и на приставленных к нему стульях.
— Разбирайся, сынок, и ложись, — Варвара Константиновна показала на двухспальную кровать и кулаками помяла и без того пышную подушку.
От постели пахло снежной свежестью. Дмитрий в смущении остановился: ему отдали самую лучшую кровать в доме.
— Ложись, ложись. Тут всегда Марина с Алешей спят, а мою сегодня вот внучата заняли. — С этими словами Варвара Константиновна вышла.
Дмитрий шагнул к спящим «валетиком» племянникам. Танечка лежала, обняв ручонкой свою новую куклу, а заодно и Алешину ногу с грязной пяткой.
«За мальчишкой сегодня недоглядели, и он умчал гулять в сырых валенках и рваных чулках», — улыбнулся Дмитрий, поправил одеяло. Захотелось поласкать эти нежные и трогательные существа.
Погасив лампочку, Дмитрий лег. Спать не хотелось. Он лежал, закинув руки за голову, не закрывая глаз, и дивился обновленным чувствам, с которыми он встретился со своими родными. На душе у него потеплело, и не только потому, что он оказался под родительским кровом: он снова был с людьми простого труда, кровно близкими ему. Ведь отец, мать, Артем, Вика — все это люди рабочего класса, из которого он вышел и сам. Служа на флоте, воюя и опять служа в мирное время, он ни разу не нарушил своего долга перед трудовым народом, но он стал слишком военным человеком и чуть не потерял душевной связи со всей своей родней.
Вошла Варвара Константиновна.
— Хорошо ли, Митенька? — шепотом спросила она, как бы проверяя, спит ли он.
— Чудесно, мама.
В окно падал свет далекого фонаря, и можно было разглядеть фигурку матери. Раздевшись, мать присела на один из стульев, приставленных к сундуку.
— Ну, а внученька моя Лидуша как растет?
Дмитрий почувствовал, что вопрос матери — только предлог для начала большого разговора, которого ей и ему так хотелось. Он не сразу нашелся с ответом.
— Супруга здорова ли?
— Сядь, мама, поближе.
Мать присела на краешек койки, где спали дети, и Дмитрий впервые подробно рассказал матери свою жизнь с Зинаидой Федоровной от первого дня и до недавнего разлада.
Он снова вдруг явственно увидел Зинаиду Федоровну и
— …И не пойму я сейчас, мама… Почему она не потребовала, чтобы я не ездил домой. Это так на нее не похоже. Она будто испугалась того, что я, наконец, поступил, как посчитал нужным; она даже в ужас пришла.
— Ты, Митенька, прости меня. Вот что я думаю: нет ли у нее и в самом деле причины бояться тебя? Может, грех у нее на душе какой?
— Нет, мама, я ей верил и верю, — твердо ответил Дмитрий, хотя и настораживаясь внутренне: мать ни за что не стала бы сеять в его душе беспричинные сомнения. — Я ее ни в чем не подозреваю. Но почему после этого тяжелого разговора с Зиной я будто почувствовал, что мы расходимся, что наша жизнь не может наладиться, мы уже никогда не будем близки… Страшно подумать, мама. Будто нету у меня жены.
— А была ли она, Митя?
— Я сам себя спрашиваю об этом и отвечаю: была? И есть. Но ведь мы оба уже не молоды. Была юность и пылкая любовь, а потом между былым и настоящим легла война, и встретились мы уже иными людьми: постаревшими, что ли… И былого уже нет. А мы обязаны жить вместе, дочь растить, о стариках наших думать. Некуда нам одному от другого деваться. Зина хочет властвовать надо мной беспредельно и боится, что этой власти придет конец. Глупо, а сам я уладить это не могу. Что же мне делать, мама?
— Это, Митя, тебе самому надо соображать.
Варвара Константиновна посидела немного молча. Потом поднялась и склонилась над ним.
— Спи, сынок, — сказала она, целуя его.
Мать могла разделить боль его сердца, но ему, взрослому своему сыну, она могла помочь только лишь своей материнской любовью.
Она легла на свою постель, и стало так тихо, что слышалось дыхание Алешки и Танечки.
В другой комнате кто-то поднялся и тяжело прошел на кухню.
— Плох отец. — Варвара Константиновна судорожно вздохнула. — Бодрится, а плох. По ночам душно ему, в горле сохнет. Анатолия укроет потеплей, а сам форточку откроет и голые ноги из-под одеяла выставит, да так и спит. Сейчас там Марина на полу постелилась, так он на кухню просвежаться ушел… Ишь, раскашлялся вот.
Острая жалость к родителям защемила сердце Дмитрия. «Да, да, они состарились и тоже стали другими, а какие они сейчас, я совсем не знаю, — думал он, вспоминая отца сильным и статным, с морскими словечками в разговоре. — Я же когда-то гордился своими родителями, а получилось, что растерял я эту сыновнюю гордость».
Было время, когда Дмитрий в автобиографиях писал не столько о себе, сколько о своих родителях. Отец его служил во флоте еще в первую мировую войну, вступил тогда в партию и всю гражданскую сражался за Советскую власть. Мать, дочь швеи из модного петербургского магазина, рано осиротела и с детства жила по людям в услужении.