Отец
Шрифт:
"Ти-ти-ти! Ту-ти-та! Та! Та!" - говорила жена. "Бу-бу-бу-бу!" - возражала ее мать. "Тра-та-та-та-та!" - перекрывала всех энергичная тетка. Наконец "ти-ти-ти" и "бу-бу" выдохлись и смолкли, и осталось лишь "тра-та-та-та".
– Наши победили!
– негромко сказал Погодин и отнял ладони уже совсем.
Внезапно ему стало стыдно, что в такую ответственную минуту он ведет себя как мальчишка, и он вошел в комнату.
Жена лежала на кровати и быстро перелистывала телефонный справочник, а ее мать, видно, не представляя, чем ей занять руки, вертела в руках синюю пустую чашку без ручки, в которой Погодин утром приносил Даше чай. Тетка искоса, по-птичьи,
– Как нельзя, почему? У нас к вам направление из консультации и обменная карта!.. Почему в последний момент? Срок только через неделю! Сами понимаете, никто ничего точно знать не может... Да, да, я понимаю, что у вас есть определенные правила, но нельзя ли сейчас подъехать, а потом уже попасть на прием?.. Не практикуется? Значит, вы считаете шансов попасть к вам нет? Нет, в свой районный она не хочет... Вы не знаете, а кто должен знать, в чьей это компитенции, вашего главного врача?.. Нет, я на вас не кричу, я так советуюсь!.. Девушка, милая, ну подскажите же вы нам, войтите в положение...
Тетка, разговаривавшая по телефону, напоминала Погодину маленькую юркую ласку или лисицу, которая бежит вдоль деревянного сплошного забора и ищет малейшую щель, чтобы попасть в курятник. Но этот забор, очевидно, был совсем уж непролазным, потому что, когда тетка повесила трубку, с ее лица сразу сползло выражение приветливого внимания, которым она дистанционно старалась гипнотизировала свою собеседницу.
– Вот гады-гады-гады!
– скороговоркой, без злости сказала тетка, и "гады-гады-гады" слились у нее в одно длинное слово.
– Они тебя в Институт Акушества не возьмут: мы у них не успели папку завести. Что ж ты одного дня дотерпеть не смогла?
– А без папки нельзя? Или сейчас ее завести?
– растерянно спросила Даша, явно не понимавшая, зачем нужна папка, когда у нее есть живот и ребенок, стремящийся его покинуть.
– Не будь дурехой! У них так заведено!
– одернула ее тетка.
Она сама работала в министерстве - в бюрократическом учреждении и знала, какова сила бумаги.
– Не надо было метаться!
– басом сказала теща.
– Говорила я, выбери себе один роддом и ходи вокруг него, пока не приспичит.
Мать была намного спокойнее своей сестры и, видимо, была недовольна, что ее сдернули с постели рано утром и не дали доспать. Если тетка сама никогда не рожала и, как всякая нерожавшая женщина, представляла себе процесс появления на свет ребенка как цепь ужасов и неминуемых осложнений, то мать рожала дважды и оба раза в самые последние часы, когда уже начинались сильные схватки, добиралась до роддома на электричке, а потом на троллейбусе. Роды у нее проходили легко, и она не помнила даже во сколько родилась Даша, ее вторая дочь. "Кажется, где-то утром," - говорила она.
Хотя теща сама и не волновалась, но, чтобы ее не упрекнули в равнодушии, никого не успокаивала и давала тетке полную свободу воображать самое худшее, тренируя фантазию. Так, тетка была уверена, что роды непременно будут скоротечными и тяжелыми, и Дашу нужно вести в роддом немедленно, чтобы ребенок не появился в дороге.
Сама жена, успокоенная кипевшей вокруг нее суетой, выглядела вполне довольной. Ей, видно, нравилось, что тетка и мать покрикивают на нее и тем как бы снимают с нее ответственность за все, что происходит. Она лежала поверх одеяла с подложенными под спину подушками и неуклюже, так как мешал живот, натягивала на ноги белые шерстяные носки.
В этой маленькой спальне, полной
Погодин пытался посоветовать отвезти Дашу в их районный роддом, находившийся совсем рядом, всего в трех улицах, но на него замахали руками и мать, и тетка; даже жена, своего мнения не имевшая, поддалась общему порыву и махнула на мужа рукой с зажатым белым носком.
Из-за всего этого Погодин обрадовался, когда тетка попросила его выйти во двор и посмотреть, закрыла ли она в спешке машину и не мешает ли он, теткин автомобиль, проезду других машин. Понимая, что это поручение не важное, а скорее устраняющее его, Погодин все же согласился играть по правилам и сделал вид, что задание это вполне ответственное и истинно мужское.
Осторожно прикрыв за собой дверь квартиры, он вышел на лестницу, спустился и, оказавшись на улице, глубоко вдохнул влажный воздух, в котором еще плавал утренний туман.
Утро было серое, свежее, на асфальте шуршала листва. Погодин обошел вокруг теткиной машины - серебристой длинной иномарки с забрызганными грязью стеклами и дверями. Как он и предполагал, машина была надежно припаркована, все двери закрыты, а на приборном щитке, видном в боковое стекло, мигала красная лампочка сигнализации. Погодин усмехнулся и пошел бродить по двору, совсем еще по-утреннему пустому. Все было тихо, лишь в отдалении, за углом дома, слышался равномерный шорох метлы дворника о сухие листья.
Мимо Погодина прошел немолодой, с седой щетиной на лице, мужчина, за которым плелся большой доберман. И хозяин и собака выглядели буднично: мужчина позевывал и курил, а собака равнодушно нюхала камни и посматривала по сторонам, и по тому, как она это делала, видно было, что ей все равно - гулять или сидеть дома.
"Идет и гуляет, будто ничего не происходит! У него обыкновенный, заурядный день, такой как был вчера или позавчера; придет с собакой домой, оденется, позавтракает - и на работу. А реши я ему ни того ни с сего сказать, что у меня жена рожает, ему было бы неинтересно," - размышлял Погодин, провожая мужчину взглядом и чувствуя глубокую несправедливость того, что ребенок его так же неинтересен другим людям, как ему самому малоинтересны были прежде чужие дети.
"Но разве можно его обвинять в черствости, а если бы все было наоборот? Допустим, месяц назад, когда у меня тоже был заурядный день, этот человек подошел бы ко мне и сказал, что у него жена рожает...
– продолжал представлять Погодин, но, подумав, что у такого пожилого мужчины дети, скорее всего, уже взрослые, поправился и изменил условие.
– Даже нет, не жена рожает, а, скажем, он говорит мне, что у него умер брат. Как бы я поступил? Ну, конечно, сделал бы грустное лицо, постарался бы выразить участие, но ведь искренно, положа руку на сердце, было бы это для меня важно? Да я сразу забыл бы о нем и его брате, едва бы он ушел".