Отей
Шрифт:
– К чему безразлична?
– К любви.
– Продолжай, я тебя слушаю.
– Я подумал, что при соответствующем лечении – с каплями и уколами – дела могли бы пойти на лад.
Она исчезла. Чуть погодя вернулась, ее щеки были розовыми и блестели.
– Так что ты говорил? Капли, уколы…
Она скользнула в рукава свежей блузки, должно быть приятно пахнущей утюгом.
– Это очень важно – то, что я тебе сейчас говорю.
Она села перед зеркалом шкафа, зажала свою заколку между зубами и легкими движениями пальцев переплела косу. Потом заставила меня растянуться на кровати и легла на меня сверху; она сказала, что счастлива.
– А ты?
– Я
– А это правда полезно?
Вопрос меня обескуражил. Как ей объяснить, что мы с ней живем в двух разных мирах и что у нас нет ни малейшего шанса соединиться, пока она фригидна. С таким же успехом я мог бы разъяснять слепому от рождения, что такое закат солнца на море. Она меня слушала, следя за логической нитью, связующей одну фразу с другой. Но главный смысл моих слов от нее ускользал, и ее неспособность представить себе удовольствие – поскольку если бы она могла его представить, то могла бы и испытать – отделяла реальность от той цели, что я перед ней ставил. И я тем лучше понимал ее непонимание, что сам был не способен объяснить словами инстинкт, который вне личного опыта остается чистой абстракцией.
Она дотронулась губами до моей шеи. Потом подняла колени. И вся полностью уместилась между моей рукой и грудью. Я прижал ее сильнее, и это, как мне показалось, ее взволновало. Моя рука скользнула к ней под юбку. Она не удивилась, и, похоже, это ей польстило. Она принимала почести, хотя и считала их излишними. Затем прошептала: «Опять?! Но мы ведь занимались этим вчера».
Через ее плечо я взглянул на свои часы:
– Мне пора идти. Надо осмотреть еще двух больных.
– Ты вернешься?
– Ну да. Завтра.
– А сегодня вечером? Сегодня ты не придешь?
Я вскочил с кровати. Она встала, подошла ко мне. Я сделал шаг назад. Она обхватила меня руками, просунув их под пиджак.
– Ты не хочешь со мной спать?
– Не сегодня вечером.
– Тогда завтра?
– Может быть, завтра.
– Поцелуй меня.
Ее рот был мягким, как у девушки, которая с радостью отдается. Она положила руку мне на затылок, задержала мои губы в своих, словно ожидала иного удовольствия. Я-то знал, что она ничего не ждет, но тело мое этого не знало. Оно рвалось вперед, а я его сдерживал; оно перестало что-либо понимать, напряглось, сделалось неподвижным и упрямым, как осел под палкой.
– Отпусти меня. Уже поздно.
– Хочешь, я поеду с тобой?
– Тебе станет скучно. Придется ждать довольно долго.
– Ну и пусть. Я подожду.
– Тогда пошли.
В туфлях без каблуков она проворно отошла назад. Поправила юбку, отчего та закружилась вокруг нее, и я уже не понимал, где в этой внезапно надувшейся юбке, пустой и объемной одновременно, начинался объем и где заканчивалась пустота. Моя бычья голова закружилась; Марина стояла передо мной как приманка, за которой скрывалась неуловимая реальность. Она исчезла, затем вернулась и потянулась ко мне приоткрытым ртом. Повесила на плечо ремешок сумки. Бегом спустилась по лестнице, потом исчезла в тупике, вернулась.
– Захлопни дверь.
На улицах Парижа стало свежо, они мигали красными и зелеными огоньками. Я глубоко дышал с надеждой обрести свободу в вышине домов, там, где улицы расступились в разные стороны. Здесь дышалось хорошо. С тех пор как мы с Мариной оказались на улице, наша ссора под взглядами прохожих утихла, мы превратились в пару, похожую на другие, а Марина – в хорошенькую, веселую и простую девушку, с которой приятно
Я остановился у дома моего первого пациента.
– Иди. Жду тебя, – сказала Марина. – Я схожу к бакалейщику за покупками. Особенно не торопись.
Я поднялся по лестнице, по длинной красной ковровой дорожке.
В прихожей было тепло, какая-то необыкновенно уютная лампа стояла у изголовья больного вместе с пузырьками с лекарствами, столпившимися в узком луче света. Я чувствовал, что рука моя тверда, а ум ясен. На улице меня ждала Марина. Обещания, которыми обменялись ее тело и мой инстинкт, не вызывали сомнений. Инстинкту неведомы сомнения. В комнате больного горел неяркий свет, лежали ковры с толстым ворсом. Здесь болезнь, благодаря заботе вышколенных слуг, несомненно, найдет путь к выздоровлению. Тихая лестница внизу выходила на весеннюю улицу, где меня ждала Марина.
Она сидела в машине. Все покупки были сделаны. В руке она держала кошелек – обтрепанный, разбухший от монет и жетонов на метро. Я обнял ее за талию. От нее приятно пахло. В ее духах таились две темы: одна – с легким запахом вербены – как бы вела в освещенную переднюю, другая – в смутную, тревожащую глубину за ней. Туда проникаешь словно с повязкой на глазах, на ощупь, вытянув руки вперед. Я провел по талии Марины, там, где ткань под кожаным поясом собиралась в складки. Я снова задыхался. Я опустил стекла машины и верх.
Мы поужинали в столовой за круглым столом. Марина потянулась ко мне своим большим лбом, тонкой шеей.
– Я и не надеялась, что ты сегодня вернешься, – сказала она. – Вчера вечером, после твоего ухода, я плакала.
Она начала убирать со стола. Я поднялся по деревянной лестнице. Открыл в спальне окна. Это был пригород с холодными и далекими огнями. Марина подошла ко мне. Она вся была какая-то неустойчивая: подпрыгивала, переступала на цыпочках с ноги на ногу и то накидывала на меня руки, словно лассо, то отскакивала, когда я хотел ее поймать.
– Да можешь ты хоть секунду постоять спокойно! Она бросила на меня тревожный взгляд, опустила голову:
– Но ведь это же ты сам нервничаешь.
Я оставил окно приоткрытым. С улицы проникало немного света. Ветер играл кисейными занавесками, распространяя вокруг меня запах Марины, ее ясно-смутных духов. Она лежала поперек кровати. Голова ее свесилась и болталась из стороны в сторону. Она металась, остановив дыхание, без единого вздоха. В одном порыве она делала над собой усилие, не позволяя себе расслабиться. Она мучилась, напрягая большой лоб, точно девочка, которая должна решить задачу, не поняв ее условия. Ее свесившиеся растрепанные волосы – полудлинные, подстриженные на манер индейцев – падали вниз гладкими прядями. Она подняла одну руку, потом другую. Когда обе руки оказались над кроватью, она зашевелилась и, переплетя пальцы, сомкнула их у себя над головой; ее лоб покрылся потом. Она искала, всеми силами искала то, чего не могла испытать, – высочайшее наслаждение. Всем телом падая с кровати, она металась все сильнее и сильнее, теребя грудь. Вопреки собственному желанию, она старалась превзойти саму себя в этом изнуряющем усилии.