ОТЛИЧНИК
Шрифт:
– В конце концов, вы, – вырвалось у меня.
– Да нет же. Я тебе говорила! – не вникнув до конца в смысл мною сказанного, возвысила голос Фелицата Трифоновна. – Когда бы ломик был в моей руке, то я б уж наверняка! Так, чтобы потом на клеенку не гадил…
– Простите, – остановил ее я, не в силах больше выслушивать это.
– Чего там, ступай, Бог простит. Я сама тороплюсь. Поеду к подруге. Я ей третий раз обещаю приехать, и никак не соберусь. Я ей, в свое время, много добра сделала, с квартирой помогла, полгода уже не виделись.
Я направился
– Врет, – сказал Савелий Трифонович.
– Что врет? – не понял я, и в голове моей забрезжила надежда. «Зачем тогда стаканы, хлеб, блины?» – стал задавать я сам себе вопросы.
– Все врет. Наркотики уже не потреблял. Ездил с другими, такими же, церкви восстанавливал. Мусор разгребал, разбирал завалы. И вроде ему это помогло. Стал возрождаться, потихоньку в себя приходить. В монастырь хотел послушником проситься. Тут его, как раз и оглушили. Давай, помянем.
От Савелия Трифоновича пахнуло перегаром. Он, судя по всему, поминал племянника уже не первый день.
– Ты за него, знаешь что… Ты за него, Митька, свечку поставь. И от себя и от меня. И сделай все, как надо. У тебя деньги есть?
Я согласно кивнул головой и, взяв в руки показавшийся мне тяжелым стакан, поднес его к губам.
После водки слегка отпустило. Прошло оцепенение. Я лениво жевал сладковатый блин и рассматривал ту его часть, что осталась после моего укуса. Заинтересовали мелкие дырочки на бело-коричневом теле блина, словно он был истыкан миллионами игл.
Адмирал, опасаясь, что я убегу, тут же налил мне второй стакан, но и этого ему показалось недостаточным.
– Митя, ты не спеши, не уходи, – волнуясь, заговорил он, – ты ж для меня, как память о нем. Помнишь, как играли в домино? Песни пели, спорили, смеялись? Как нам было весело! Антону я звонил, он обещал прийти, но ты же его знаешь, он не всегда свое слово держит. Толю не найдешь, он никому своего телефона не оставил, другие тоже, кто где. А мне без вас грустно и одиноко. Что ни говори, а одиночество иссушает душу. Эти стены, они меня просто съедают. Я ведь и женюсь только из-за того, чтобы одному не быть. Вот сейчас немного в себя приду и поеду со своей на Волгу. С тигрой этой больше жить не могу.
Я поднес палец к губам и глазами показал на дверь.
– А ну ее, «мать зверя». Давай еще раз помянем племянника моего, Леонида, своей матерью жестоко убиенного. – Почти выкрикнул он и потянулся рукой со стаканом ко мне, но вовремя остановился и прошептал: «Не чокаясь».
«Да он совсем пьян», – сообразил я и, выпив второй стакан, стал прощаться с Савелием Трифоновичем.
–
Последние слова он опять произнес немеренно громко, как бы специально для того, чтобы его услышали. Закрыл все шкафчики, забрал тарелку с оставшимися блинами; аквариумов не было, должно быть, уже перенес. И, осмотревшись, скомандовал:
– Шагом, марш!
Мы вышли из квартиры, так и не увидев Фелицату Трифоновну. Я так и не попрощался с ней. На лестничной площадке Савелий Трифонович попросил меня позвонить в соседнюю дверь, у него руки были заняты. Дверь после звонка тотчас отворилась.
– А то посидели бы еще? – предложил адмирал.
– Не могу, Савелий Трифонович. У меня же маленький ребенок. Да и жена ждет, – стал отговариваться я.
– Понимаю. Поклон жене. Маленького за меня поцелуй. Тебе успехов в службе. Чинов и наград.
– До свидания, Савелий Трифонович. То, о чем вы просили, я обязательно сделаю.
Соседняя дверь захлопнулась, я остался на площадке один. Несмотря на выпитую водку, я еще долго не мог прийти в себя. Медленно спускался по ступенькам и думал, что на земле много зла, и люди делают злые дела походя, незаметно для себя, так же, как дышат. Фелицата Трифоновна считала себя человеком верующим, носила нательный крест, через слово повторяла божье имя и строго соблюдала пост.
Как-то зашел я к Леониду в пост, а она ест мясо. Я удивился, она мне растолковала: «Это лосятина, а лосятину в пост можно. Я читала, что даже монахи в монастырях лосятину в пост ели. Лесной говядинкой они ее называли». Я не стал ей тогда говорить, что «лесной говядинкой» называли монахи белый гриб. Уж очень ей мяса хотелось, но и на монахов в то же время хотелось походить.
Как-то сказала она мне, что за святой иконой в красном углу непременно надо держать водку и колбасу. Сказала, что так делают монахи, и об этом она прочитала у Бунина. Я был почти уверен, что она опять что-то не поняла, что-то перепутала, но не стал ее разубеждать. Во-первых, потому, что это было невозможно, а во-вторых, потому, что ей именно такая вера и была нужна. С лосятиной в пост, да с водкой и колбасой за иконой.
Конечно, с точки зрения Фелицаты Трифоновны было просто бессмысленно заботиться об идиоте. Она была уверена в том, что сын поступил бы с ней точно так же, а значит, ее совесть была чиста, то есть, этим она себя и успокаивала. Я же, спускаясь со ступеньки на ступеньку, не переставая, тряс головой и все не мог поверить в то, что так стремительно закончилась земная жизнь Леонида. А ведь мечтал он о своем театре, о великих постановках, о послушных и талантливых актерах. Мечтал поехать в Новый Орлеан на джазовый фестиваль, мечтал съездить в Маселгу, посмотреть на деревянные храмы, монахом Оптиной пустыни стать мечтал и не нашлось у него времени исполнить заветные желания. В последнюю нашу встречу, когда Леонид был еще вменяемым, он мне сказал: