Отмель

Ермаков Илья Сергеевич

«Я должна быть лучшей» – отчего мне видится в этих словах второй подтекст?

Смотрю на часы – уже половина двенадцатого. В час я обещала мужу быть на нашем полигоне. А в два часа мы должны уже заехать за мамой и детьми, когда у них закончатся уроки в школе.

– Оля, у тебя прекрасно получается, правда.

– Нет! Вы сами знаете, что это не так!

– Оля…

Она ударяет по клавишам и разворачивается на стульчике ко мне.

– Пропустите меня на конкурс. Я должна там быть. Я, а не эта зануда Андреева!

Настька Андреева! Черт бы ее побрал!

– Оля.

Я процедила это жестко, стиснув зубы.

– В чем дело? Чем я ее хуже? Я же знаю, что вы хотите отправить на районный конкурс ее, а не меня, так? Я же это точно знаю! Разве нет?! Она будет выступать, а не я! Я тоже хочу! Я ведь знаю, что я не хуже! А даже лучше! Лучше нее! Этой стервы… вы бы знали, какая она двуличная! Перед вами она, конечно, миленькая. Глазки строит. Маленькая проститутка…

– Оля!

Я не выдержала и сорвалась на крик.

– Прошу тебя выбирать пристойные выражения. Ты все-таки говоришь со взрослым человеком. Как тебе не стыдно вообще?

– А что в этом стыдного? Опустить в компост эту заносчивую Настьку мне совсем не стыдно было бы! Она это точно заслужила!

– Заслужила? И чем же, позволь спросить?

Я в гневе сложила руки на груди.

Ох, черт… мне еще никогда не приходилось говорить с детьми в таком тоне. Что на меня нашло? На что этот ребенок меня вынуждает?

– Она фальшивит. Часто фальшивит. Вы не слышите? Я играю каждый день. Каждый день тренируюсь, чтобы попасть на этот районный конкурс. Вы еще не составили списки? Впишите же меня вместо нее! Прошу! Она не достойна этого концерта! Она… просто дурачит всех!

Я обучаю обоих девочек примерно одинаковый срок. Настя Андреева – прилежная ученица. Да, поначалу она фальшивила. Но кто не фальшивит? И в музыке… и в жизни?..

Настя работала над собой долго и упорно, чтобы избавиться от этого недостатка. Сейчас она играет гораздо чище… чище, чем Синицына.

– Оля, я понимаю причину твоего недовольства. Ты тоже хочешь на конкурс, но позволь мне принимать окончательное решение, ладно? Просто трудись. У тебя хорошо получается. Однажды ты тоже…

– Вы меня неправильно поняли.

Что с ее голосом?

Его словно подменили!

Она смотрела на меня, словно дьявол из Ада.

– Что…

Отчего-то мне стало дурно до невозможности. Я видела эту сущность прямо перед собой. Она начала проявлять себя во всей красе. Оля Синицына… не та, за кого себя выдает.

Этот ребенок… мне даже страшно представить, на что она способна, чтобы добиться своего.

– Учитель.

Это слово она буквально процедила сквозь зубы и произнесла его так отчетливо и с таким надрывом, что в этот момент я окончательно перестала быть уверена в психическом здоровье девочки.

Это считывается со взгляда, с интонаций, с выражения лица. Нарушения в ее психологическом

здоровье видны невооруженным глазом. Я это буквально чувствую, сидя рядом и наблюдая за ней.

– Вы отправите меня на этот конкурс вместо нее.

– Я еще не планировала никого отправлять.

Я вру ей.

Конечно, я хотела отправить Настю Андрееву. А кого еще?

Ох, она меня раскусила.

– Вы отправите меня.

Почему она так уверена?

– Оля, ты еще не готова, чтобы…

– Я. Готова. Вы сделаете это. Вы не сможете… не сделать.

Что она несет?

Она… угрожает мне?..

– Оля, послушай…

Но слушать она не собиралась.

– Или я потяну за рычаги.

– Рычаги?

Оля положила левую ладонь на клавиши, а правой рукой взялась за крышку фортепиано.

И тогда я все поняла.

– О, нет…

– Если не отправите меня на конкурс, то я расскажу маме обо всех телесных наказаниях, которым вы меня здесь подвергаете. Вы так отчаянно не хотели меня отпускать на конкурс, что повредили мне все пальцы на руке, чтобы я не могла играть.

Она… безумна.

– Оля. Я же никогда не…

– Конечно, вы никогда бы такого не сделали. Но слова девочки, слова чистого и невинного ребенка… у вас же есть дети, да? Уверена, что в любой неприятной ситуации вы будете придерживаться их версии событий, не так ли? Вы будете на их стороне, что бы ни случилось. Вы будете защищать их от всего и вся…

Она права.

Эта сука…

Черт!

Как так можно говорить о ребенке?..

Это Оля Синицына. Это… другой случай.

Она права во всем, и мне от этого совсем дурно.

Взгляд Оли опустился ниже моей головы. Она смотрела на мой слегка увеличенный живот.

– Всех детей…

Моя рука машинально схватилась за живот, словно я готова защищать своего нерожденного ребенка от этого чудовища прямо сейчас!

Она же не посмеет…

– Оля, ты же не станешь так меня шантажировать? Правда?

Я пыталась найти в ней что-то хорошее. Правда, пыталась. Но этого просто нет!

За этой детской кукольной белой оболочкой скрывается бурлящая гнилая черная масса, заполняющая все пространство внутри.

– Я готова пойти на все, чтобы добиться результатов.

Оля наконец опустила крышку и убрала руки с клавиш. Тогда мне стало гораздо спокойнее. От нее можно ожидать чего угодно… особенно сейчас, когда оно… вылезло наружу.

Мой голос стал мягче:

– Давай мы поговорим об этом в другой раз, ладно?

Мгновение.

Она смотрела на меня всего одно мгновение, и этого было достаточно, чтобы принять решение.

Оля Синицына без промедления и угрызения совести дала себе пощечину. Ее слабое тельце отклонилось в сторону, свалилось со стульчика на пол и рухнуло на ковер. Последовал жуткий глухой звук – удар головой.