Отпечатки

Коннолли Джозеф

— Ну так что, ты понимаешь, Джейми? — спросила через плечо Каролина, продолжая бросать вещи в сумку. — Почему я это делаю? Так лучше всего, верно? Мы будем у моей матери, так что ты знаешь, где… ну, понимаешь: если захочешь.

Джейми лишь кивнул. Сказал «конечно, конечно» в общей сложности, наверное тысячу раз. Они упаковали все свои подарки, Бенни и Каролина, и еще пару-тройку вещей. И моментально смылись. В некотором роде мне полегчало, если честно, — потому что они, конечно, моя семья, но, положа руку на сердце, они ведь не часть нас? Если мы выпотрошены, они ни при чем.

— Ну пока тогда, Джейми, — уже в дверях произнесла Каролина. — С тобой все будет хорошо? Бенни — попрощайся с папочкой.

И

он попрощался. Не его вина (послушайте — он так мал), что он добавил «Веселого Рождества». Вас понял, пробормотал Джейми, махая им вслед: вас понял, выполняю, конец связи. Он тяжело и глубоко дышал — словно пытался выдуть из ноздрей что-то очень упрямое, а может, даже болезнетворное. Хорошо, сейчас (подумал он) — сейчас мне пора идти на похороны. Но сперва (мне как раз хватит времени — если я хорошенько пошевелю мозгами и все сделаю быстро, мне как раз хватит времени, я уверен) я вернусь в комнаты Лукаса и включу маленький, самый маленький пресс. Я напечатаю открытки. Вот что я сделаю. Мемориальные открытки. Их можно будет забрать с собой и хранить вечно (на память обо всем этом). Так я и сделал: набрал текст — отпечатал его, тиснул рамку, обрезал лишнее — всем хватит. Потом я одолжил у Майка черный шелковый галстук (у него их, кажется, дюжины — побуревших, тонких, съежившихся от времени) и отправился на похороны. Похороны, да. И, господь всемогущий, как же это было тяжело.

Понятия не имею, каким я себе представлял этот гитлеровский туннель (может, чем-то вроде бункера?), но когда Элис провела всех нас через дверь, которой я прежде не замечал (Ты когда-нибудь видел эту дверь, Джон? А? Эту дверку? Нет, ответил он мне: должен признаться, Джейми, я вижу ее впервые), а потом вниз по кривой и узкой лестнице с гладкими каменными ступенями, я, помнится, думал — когда на самом дне туннель предстал передо мной (и да, я думал об этом, несмотря ни на что), — что это на самом деле, знаете ли, огромное и роскошное пространство. Перед нами лежало нечто большее, намного большее, чем способно выразить слово «туннель», — оно не слишком отличалось от столовой, которую мы только что молча покинули, шаркая ногами. И, господи боже, как это все дисгармонировало — гирлянды, по-прежнему сверкающая елка, занавес и афиши, по-прежнему сверкающая елка и троны, эти величественные канделябры, испачканные теперь застывшими потеками погасших, догоревших свечей: и по-прежнему сверкающая елка, а под ней все так же лежит подарок Лукаса. Сводчатый и подсвеченный низкий обширный потолок — ряды приземистых и массивных колонн, каменная кладка покрыта решетчатым орнаментом, на капителях густо вырезаны листья винограда — по крайней мере, так мне показалось. Необыкновенно, не правда ли? Мастерство, такое внимание к деталям, потрясающее качество тайного подвала без окон, что лежит глубоко под Печатней. Необыкновенно и то, что я все это заметил. Хотя один раз я поймал взгляд Пола, и увидел, что он тоже: тоже озирается. Думаю, кроме нас, никто этого не делал. Остальные точно ослепли от шока: вид темного и очень простого гроба, без всяких украшений воздвигшегося на таких деревянных подпорках… он был, ох — он просто шокировал; и пришли слезы — заплакал Майк.

— О боже… — простонал он. — Все так быстро… наверное, так и было, Джейми — ну, знаешь, в войну. Все хорошо, а потом — бац! Упали бомбы — или пришла телеграмма — и — и!..

— Майк, — произнесла Уна тихо и неожиданно сурово. — Прекрати. Прекрати немедленно.

И он, Майк, прекратил, надо отдать ему должное: он изо всех сил постарался остановить поток слез — поборол их и теперь всего лишь хныкал.

— Элис… — прошептал я. — Где?.. Гробовщики?.. Они ушли?

Она кивнула. Только сейчас я заметил тонкую черную вуаль, которую она опустила на лицо; в каждом узелке вуали сидела крохотная бархатная точка.

— Ушли, да. Они ушли. Они нам больше не нужны. Я хотела,

чтобы это было — только для нас.

— А… Гитлеры?

— Тоже ушли. Я им заплатила. Вот уж кто нам точно больше не нужен — и никогда не понадобится. Они ушли навсегда. Итак, Джейми, — ты готов? Начнем, может быть?

И он вновь охватил меня, страх. Не то чтобы он тебя покидает: он отступает ненадолго — разглядывает тебя со злобной и иронической усмешкой, дает крохотную слабину, позволяет начать справляться; но в подобные минуты он вновь ликующе сплачивает войска — с ревом врывается внутрь, овладевает тобой (и тебя колотит).

— Я — готов? К чему готов, Элис? Чего ты от меня хочешь?

Майк снова захныкал — но Элис продолжала шептать — лишь чуточку громче и настойчивее:

— Кто-то должен нести гроб, Джейми. Шесть человек, я думаю. Вот ремни, но его надо опустить, понимаешь? Опустить. Понимаешь?

И я понял. Широкая и толстая плита была снята и сдвинута в сторону; открылась дыра, огромная зияющая пропасть вниз, в невыразимую темноту. Иисусе. Боже мой. Лукас подготовил себе личный склеп.

Я коротко кивнул и обернулся к остальным. Значит, шесть. Пол, ясное дело — Бочка и Тычок. Еще я — это будет четыре. Джон… нет, слишком стар: это неправильно. Тедди — вот пятый. И Майк — очевидно, он. Господи — я надеюсь, он сможет взять себя в руки хоть чуть-чуть. Господи, я надеюсь, он сможет. Итак. Ладно. Я переговорил с Полом, и он передал мои слова остальным. Смотрите, Тедди идет ко мне: скажи только, где и что делать, вот и все, что он мне сказал. Старина Тедди. Мой дорогой, дорогой друг.

— О не-е-е-еет!.. — выл Майк — и звук этот, боже мой, — он отражался от всех колонн, от потолка, и возвращался с удвоенной силой, чтобы вновь сокрушить нас. — О, извините — извините меня, — но я просто, о — не могу — я — я просто — о, не могу…

— Майк!.. — прошипела Уна. — Прекрати. Прекрати — слышишь?

Джон подошел ко мне.

— Я — я бы хотел, — очень мягко сказал он. — Я считаю, это выдающаяся честь, Джейми. Если ты полагаешь, что я ее достоин…

— О Джонни… — прошептала Фрэнки, вцепившись в его руку. — Ты уверен? Ты уверен?

Я посмотрел на Джона: да, он — уверен, о да, совершенно уверен.

— Ну хорошо, Джон. Это недалеко. Всего пара ярдов. — И, обернувшись к Элис: — Думаю, мы, гм. Теперь готовы.

Кимми обхватила ссутуленные плечи Дороти (Мэри-Энн, хвала господу, — они оставили ее наверху: думаю, с ней все будет нормально), и, они этак качнулись вперед, сбились в кучку с Фрэнки и Джуди — она, Джуди, поманила их, а когда они приблизились, обняла. Уна осталась в стороне, с Майком — ну и ладно, пожалуй. И по-прежнему смотрела прямо перед собой — похоже, ей дела не было до уже безостановочных сухих и задыхающихся Майковых всхлипов. Мы с Полом наклонились у изголовья гроба, чтобы взвалить эту тяжесть на плечи. Бочка и Тычок стояли за нами, а Джона и Тедди я определил в ноги (наверное, я рассудил, что там нагрузка будет гораздо меньше). Теперь все мы — все шестеро — замерли, преклонив колена: головы низко опущены, в ожидании… ну, очевидно, моей команды — напрячься, встать и поднять.

— Хорошо… — тихо сказал я. — Все готовы? Тогда поднимаем…

И мы медленно и синхронно выпрямились — наполовину, колени по-прежнему согнуты, сконцентрированная тяжесть едва не валит нас с ног. А затем!..

— Погодите! — крикнула Элис. — Погодите! Стоп. Опустите. Рано!

Я тревожно глянул на Пола, лицо мое столкнулось с этим самым гробом. Все мы стояли теперь — согнутые, согбенные, замерев на месте, ноги наши и спины безмолвно молили о пощаде — я слышал лишь натужное дыхание и хрип (в основном свои собственные).