Отпущение грехов
Шрифт:
– А ты стукач! – парировал мулла.
Через каких-нибудь четверть часа все подозрения отца Василия с лихвой оправдались.
Первым выдернули Купона. Судя по всему, Щеглов уже позвонил Скобцову и замолвил словечко за своего человечка. По крайней мере, из автобуса вышел заместитель Скобцова, громко спросил, кто здесь Пискунов, и, когда Купон откликнулся, его вывели из строя, отправили в автобус и вскоре отпустили вместе со всей братвой.
Буквально через полминуты наступила очередь Макса и того капитана, что не далее как
А потом уже начали поодиночке выдергивать и бугровских пацанов. Не у всех у них папы входили в число элиты, а потому оставшиеся в строю провожали уходящих с усмешкой, как неполноценных. Сказывался-таки на них создавшийся десятилетиями пролетарский менталитет городской окраины.
Машины подходили и подходили, и только за священника, муллу и, как ни странно, за Бугрова замолвить словечко было некому.
– А Купон-то еще здесь, никуда не ушел, – шепнул Исмаил отцу Василию.
– Где? – не понял священник.
– Да вон, посмотри, с ментами торгуется.
Отец Василий вгляделся. Точно! Неподалеку от автобуса, слабо освещенные отблесками света из его окон, стояли знакомые фигуры братков. Вот милиционер кивнул, сделал едва заметный жест рукой и медленно тронулся к автозаку.
– Он мента купил! Махмуда хочет вытащить! – охнул от внезапной догадки мулла и аж запрыгал на месте от раздирающих его чувств. – Мишаня, скажи омоновцу, что нельзя этого делать!
– Хочешь, чтобы я вместо тебя стукнул? – мстительно улыбаясь, поинтересовался священник.
– Какой ты злопамятный! Они же его сейчас уволокут, и хрен где я его потом найду! Пока где-нибудь в Студенке не всплывет!
– Тебе надо, ты и говори, – отвернулся священник.
– Вот оно, твое христианское человеколюбие! – пыхнул гневом Исмаил.
– И твоя гордыня тоже, – парировал священник и вдруг подумал, что мулла-то прав, и спасать торговца оружием надо немедленно – утащит его Купон, и привет!
И в этот момент за автозаком послышался шум схватки. Омоновцы встрепенулись и бегом-бегом помчались на путеводный звук. Прозвучал выстрел, второй, третий, затем крик – страшный, гневный, затем еще два выстрела подряд!
– Господи, что там? – выдохнул отец Василий, огляделся, понял, что больше их никто не пасет, и кинулся вслед за ОМОНом.
Раздались еще два выстрела, и сразу наступила тишина. Священник протиснулся вместе с муллой сквозь сгрудившихся вокруг спецмашины омоновцев и охнул. На ярко освещенной, укатанной до глянцевого блеска грунтовке лежал в луже крови большой, грузный Купон. Он умирал. Это было видно так же ясно, как и то, что вцепившийся ему в глотку Макс уже мертв. Мертв был и лежащий здесь же Махмуд, но лежал он тихо, в сторонке
«Лучше бы я сообщил! – ужаснулся отец Василий. – Прости меня, господи, если сможешь!» Он оглядел поле сражения еще раз. Да, здесь не хватало того капитана ФСБ, что чуть не расстрелял их поутру, как не было здесь и второстепенных фигур из купоновской бригады. Но все значимые лица последних дней лежали здесь.
Он повернулся, протиснулся мимо остолбеневшего Бугрова, схватил муллу за руку и вытащил его из толпы.
– Дай-ка мне телефон, – попросил он.
Мулла кивнул и полез в карман.
– А ну, посторонись! В сторону, я сказал! – Это прорывался к месту происшествия Скобцов. – Что там случилось, батюшка?
– Телефонное право сработало, Аркадий Николаевич. Не тех вы людей по звоночкам выпустили, не тех.
– Не понял, – сурово сдвинул брови Скобцов.
– Завтра поймешь, – махнул рукой священник. – Завтра ты все поймешь.
Он пошел прочь, на ходу набирая знакомый, главный, пожалуй, номер, который следовало набрать, – коммутатор воинской части.
– Девушка! Будьте добры Кузьменко. Буду признателен. Да, я подожду.
– Зачем? – дернул его за рукав мулла. – Зачем ты ему звонишь?
– Обрыдло, – покачал головой священник и провел рукой по горлу. – Во как обрыдло!
– Кузьменко, слушаю…
– Короче, господин майор, – сосредоточенно начал отец Василий. – Махмуда твоего взяли. Здесь в овраге, под мостом. Макса тоже взяли.
– Вы о чем?
– Капитан, правда, сбежал, но Макс в посттравматическом шоке и рассказывает все и обо всех. И знаешь кому?
– Кому? – не выдержал напряжения Кузьменко.
– Армейской контрразведке. Тебе это о чем-нибудь говорит?
– Тебя, поп, чего-то сегодня понесло, – делано усмехнулся в трубку Кузьменко. – Фантазии у тебя какие-то больные.
– Я тоже так сначала подумал. Но, понимаешь ли, в чем дело, господин майор, Макса-то мой однополчанин обрабатывает. Прямо сейчас. А уж я-то знаю, где он служит. Можешь проверить, если желание есть.
– Мне-то что с того? Чего я буду проверять? – стараясь казаться невозмутимым, спросил Кузьменко. – Пусть хоть кто его обрабатывает. Да и не знаю я никакого… как ты его назвал? Макс?
– Я мог бы тебе и не звонить, – как не слышал, продолжил отец Василий. – Но знаешь, мне приятно, что все так закончилось. Больше всего на свете я мечтал о той минуте, когда лично позвоню тебе и сообщу нечто подобное.
Кузьменко молча слушал.
– Но я даже не представлял, что это будет так приятно. Ты слышишь меня, Кузьменко? Эй! Кузьменко!
Трубка молчала.
Священник усмехнулся и вернул мобильник мулле. Тот лишь качал головой.
– Я знаю, что это провокация, – отвечая на его молчаливое покачивание, произнес отец Василий. – И я знаю, что это грех. И я искренне надеюсь, что господь меня простит.