Шрифт:
Артур Конан Дойл
Отравленный пояс (и)
1. Линии расплываются
Я чувствую потребность немедленно описать эти поразительные происшествия, покуда их подробности ещё свежи в моей памяти и не стёрты потоком времени.
Когда я несколько лет тому назад описывал на столбцах «Дейли-газетт» сенсационное путешествие, которое занесло меня в сказочную местность Южной Америки, в обществе профессора Челленджера, профессора Саммерли и лорда Джона Рокстона, то мне, конечно, и не снилось, что я буду когда-нибудь в состоянии рассказать гораздо более изумительное приключение, затмевающее собою всё, что доныне происходило в человеческой истории. Происшествие это само по себе необычайно; но то, что мы четверо ко времени этого эпизода оказались вместе и могли пережить его в качестве наблюдателей, произошло весьма просто и логично. Я прежде всего постараюсь изложить, по возможности ясно и сжато, все предшествующие обстоятельства,
Итак, в пятницу двадцать седьмого августа, — этот день останется навеки памятным во всемирной истории, — я отправился в редакцию моей газеты, чтобы отпроситься в трехдневный отпуск у мистера Мак-Ардла, заведующего отделом «Новости». Бравый старик-шотландец покачал головою, почесал задумчиво пушистые остатки рыжеватых волос и облёк в такие слова своё отрицательное отношение к моему ходатайству:
— А мы, знаете ли, мистер Мелоун, имели для вас в виду как раз в ближайшие дни нечто совершенно исключительное, такую вещь, — скажу вам прямо, — которую только вы можете исполнить надлежащим образом.
— Это очень досадно, — ответил я и постарался скрыть, как мог, своё естественное разочарование. — Разумеется, если я вам нужен, то не о чём говорить. Впрочем, мне надо отлучиться по очень срочному делу, а поэтому, если всё же есть какая-нибудь возможность обойтись без меня…
— Это совершенно невозможно!
Мне ничего не оставалось, как примириться с этой неприятностью. В конце концов я ведь должен был знать, что журналист никогда не может сам располагать собою и своим временем.
— В таком случае я это выброшу из головы, — сказал я со всей беспечностью, на какую способен был в таком настроении. — Какую же задачу собираетесь вы на меня возложить?
— Мне хотелось бы, чтобы вы взяли интервью у этого дьявола из Ротерфилда.
— Как? Надеюсь, вы говорите не о профессоре Челленджере? — воскликнул я.
— Именно о нём. Разумеется. На прошлой неделе он ухватил за воротник и подтяжки молодого Алека Симпсона из «Курьера» и волочил его за собою целую милю по шоссейной дороге. Вы ведь читали об этом, должно быть, в полицейской хронике? Наши молодые сотрудники предпочли бы, пожалуй, интервьюировать сбежавшего из зверинца аллигатора. Вы — единственный человек, способный на это; вы — давнишний друг этого крокодила.
— Ах, — сказал я с облегчением, — это чрезвычайно упрощает дело! Для того ведь я и просил у вас отпуска, чтобы навестить профессора Челленджера. Близится годовщина того необычайного приключения, которое мы пережили вчетвером, и он пригласил нас всех к себе отпраздновать этот день.
— Великолепно! — воскликнул Мак-Ардл, потирая руки и поблёскивая сквозь стёкла очков радостно сиявшими глазами. — Вы, стало быть, сможете выведать у него много интересных вещей. Не будь это Челленджер, я бы смотрел на всё как на пустую болтовню, но этот человек уже однажды оказался прав в аналогичном случае, и как знать, чем кончится дело на этот раз?
— Что же может он мне сообщить? — спросил я. — Что случилось?
— Да разве вы не читали его письма о «научных возможностях» в сегодняшнем «Таймсе»?
— Нет, не читал.
Мак-Ардл нырнул под стол и поднял с пола газету.
— Прочтите это вслух, пожалуйста, — сказал он, указывая мне на одно место, — потому что я не знаю, всё ли я правильно понял, и с удовольствием прослушаю это вторично.
Я прочитал следующее:
НАУЧНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ.
Сэр!
С тихой радостью, к которой, однако, примешивались некоторые менее лестные чувства, прочитал я чрезвычайно самодовольное и чрезвычайно нелепое письмо Джемса Уилсона Мак-Фэйла, напечатанное в вашей газете и трактующее о расплывающихся фраунгоферовых линиях в спектрах планет и неподвижных звёзд. Сей джентльмен считает это явление совершенно несущественным, хотя всякий несколько более острый ум придал бы ему особое значение, так как оно в конечном счёте может отразиться на благоденствии всех живых существ. Я не могу, конечно, рассчитывать, что научные термины будут понятны тем тупицам, которые привыкли черпать свои знания в ежедневных газетах, а поэтому постараюсь приспособиться к их низкому умственному уровню и объяснить положение вещей наглядным примером, который, надеюсь, окажется доступным пониманию ваших читателей.
— Невозможный человек! — воскликнул Мак-Ардл. — Новорождённый голубь и тот бы, кажется, нахохлился от его грубости, и самое мирное собрание квакеров могло бы против неё возмутиться. Теперь я понимаю также, почему Лондон стал ему непереносим. А это досадно, мистер Мелоун, потому что голова у него действительно светлая. Ну-с, послушаем-ка теперь это сравнение.
Я продолжал:
Допустим, что горсточка
Наши читатели, быть может, уже догадались, что при этом сравнении я под океаном разумею бесконечный эфир, через который мы несёмся, и что связанные друг с другом пробки представляют собой маленькую, незначительную планетную систему, к которой мы принадлежим. Светило третьей степени с кучкою ничтожных спутников — несёмся мы, при неизменных с виду обстоятельствах, навстречу неведомому концу, какой-то ужасной катастрофе, подстерегающей нас на последней грани пространства, где мы низвергнемся в какую-нибудь эфирную Ниагару или разобьёмся о некий незримый Лабрадор. Я ничуть не разделяю поверхностного и невежественного оптимизма вашего сотрудника Джемса Уилсона Мак-Фэйла и полагаю, напротив, что надлежало бы точнейшим образом исследовать изменение нашей космической среды. В конце концов оно означает собою, быть может, нашу всеобщую гибель.
— А ведь из него вышел бы замечательный проповедник! — заметил Мак-Ардл. — Слова его гремят, как звуки органа. Посмотрим, однако, что вызывает в нём такое беспокойство.
То, что в спектре расплываются и исчезают фраунгоферовы линии, указывает, по-моему, на изменение в космосе — и притом на весьма своеобразное изменение. Свет планет является, как известно, отражением солнечного света. Свет неподвижных звёзд, напротив, излучается ими непосредственно. Между тем в настоящее время одно и то же изменение наблюдается как в спектре планет, так и в спектре неподвижных звёзд. Можно ли, в самом деле, искать причину этого явления в самих планетах и неподвижных звёздах? Это я считаю недопустимым. Какому общему изменению могли бы они вдруг подвергнуться? Но не кроется ли причина этого изменения в земной атмосфере? Это, пожалуй, возможно, но неправдоподобно, ибо на это у нас нет явных указаний, а соответственные химические исследования не дали никаких результатов. Какая же существует третья возможность? — Изменение таится в том бесконечно тонком эфире, живом медиуме, который соединяет звезду со звездою и наполняет вселенную. Глубокое подводное течение медленно несёт нас в этом океане. Так разве трудно допустить, что это течение влечёт нас в такие эфирные зоны, которые новы для нас и обладают свойствами, совершенно нам неизвестными? Очевидно, в эфире произошло какое-то изменение этого именно рода; космическое изменение спектра говорит в пользу такого предположения. Это обстоятельство может быть благоприятным для нас, может таить в себе опасности для нас и может, в-третьих, не быть связанным с какими-либо для нас последствиями. Пока мы об этом ничего не знаем. Пусть скудоумные наблюдатели отмахиваются от этого всего, как от вещи, не имеющей значения; всякий, кто, подобно мне, наделён всё же несколько более острым умом, должен понять, что возможности, скрытые во вселенной, не ограничены ничем и что умнее всех тот, кто всегда готов к непредвиденному. Вот наглядный пример: кто может доказать, что таинственная эпидемия, вспыхнувшая среди туземных племён Суматры, — о ней сообщил тот же номер вашей газеты, — не стоит в какой-либо связи с предполагаемым мною космическим изменением, на которое, быть может, именно эти народы реагируют легче, чем европейцы? На этот вопрос нельзя пока ответить ни „да“, ни „нет“. Тем не менее тот, кто не мог бы понять, что это в научном смысле возможно, был бы, поистине неисправимым дураком.
С совершённым почтением
Джордж Эдуард Челленджер, Ротерфилд.— А ведь письмо в самом деле чрезвычайно волнующее! — заметил, призадумавшись, Мак-Ардл и вставил сигарету в длинную стеклянную трубку, служившую ему мундштуком. — Какого вы мнения на этот счёт, мистер Мелоун?
К стыду своему, я должен был признаться, что решительно ничего не знал об этом спорном вопросе. Что такое, прежде всего, фраунгоферовы линии? Мак-Ардл был в это посвящён редактором нашего научного отдела и достал из письменного стола две многоцветные спектральные ленты, весьма похожие на те, которыми украшают свои кепи молодые честолюбивые члены крикет-клубов. Мак-Ардл показал мне чёрные линии, пересекавшие параллельно ряды цветов — красного, оранжевого, жёлтого, зелёного, голубого, синего, фиолетового.