Отравленный пояс

Конан Артур Дойль

— Говоря по правде, население показалось мне более оживлённым и общительным, чем когда-либо раньше. Носильщик принялся рассказывать мне одну забавную историю. В ваших краях этого со мною ещё не случалось. 

— Больше ничего?

— Нет, сэр, больше ничего.

— Ну, ладно! Когда отбыли вы с вокзала Виктории?

Американец улыбнулся.

— Я приехал вас интервьюировать, господин профессор, а вы, кажется, собираетесь подвергнуть допросу меня?

— Да, меня, знаете ли, кое-что интересует. Помните вы ещё, в каком

это было часу?

— Конечно. Это было в половине первого.

— Когда вы приехали сюда?

— В четверть третьего.

— Вы сели в дрожки?

— Да.

— Как вы полагаете, сколько миль отсюда до вокзала?

— Я думаю — мили две.

— А сколько времени отнял у вас этот путь?

— Эта кляча везла меня, должно быть, полчаса.

— Следовательно, теперь три часа дня?

— Приблизительно.

— Поглядите-ка на свои часы!

Американец послушался и озадаченно вытаращил на нас глаза. 

— Что вы на это скажете? — воскликнул он. — Часы ушли вперёд. Лошадь, невидимому, побила все рекорды. Солнце опустилось уже довольно низко, как я вижу. Что-то тут не ладно, но я не знаю что.

— Не припоминается ли вам нечто необычайное, случившееся с вами по дороге сюда?

— Помню только, что по дороге нашла на меня какая-то сонливость. Теперь вспоминаю также, что хотел сказать что-то кучеру, но не мог его заставить понять меня. Думаю, что в этом виноват был зной. На минуту я почувствовал сильное головокружение. Это всё.

— То же было и со всем человечеством, — сказал Челленджер, обращаясь ко мне. — Все чувствовали минутное головокружение, но никто ещё не догадывается о том, что с ним произошло. Каждый будет продолжать прерванную работу, как Остин взялся снова за свой резиновый шланг и как игроки в гольф вернулись к своей игре. Ваш редактор, Мелоун, опять примется за выпуск своей газеты и очень будет удивлён, что недостаёт дневного выпуска. Да, юноша, — обратился он в неожиданном приливе хорошего настроения к американскому репортёру, — вам, пожалуй, небезынтересно будет узнать, что мир в целости и невредимости прошёл через ядовитую зону, которая, подобно гольфстриму, пронизывает эфирный океан. Вам полезно будет также освоиться с тою мыслью, что у нас сегодня не пятница, двадцать седьмого августа, а суббота, двадцать восьмого, и что вы ровно двадцать восемь часов провели в бессознательном состоянии, сидя в дрожках на Ротерфилдском холме.

И как раз на этом, — как сказал бы мой американский коллега, — я хочу закончить свой рассказ. Как читатель несомненно заметит, он представляет собою всего лишь более подробное и обстоятельное повторение отчёта, который единогласно признаётся величайшей газетной сенсацией всех времён и разошёлся не меньше чем в трех с половиною миллионах экземпляров. В моей комнате красуется в рамке на стене следующий великолепный заголовок:

МИР ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ЧАСОВ В ЛЕТАРГИИ

НЕБЫВАЛОЕ СОБЫТИЕ

ЧЕЛЛЕНДЖЕР ОКАЗАЛСЯ

ПРАВ

НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ ИЗБЕЖАЛ ОПАСНОСТИ

ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ ДОКЛАД

КИСЛОРОДНАЯ КОМНАТА

СТРАШНАЯ АВТОМОБИЛЬНАЯ ПОЕЗДКА

МЁРТВЫЙ ЛОНДОН

ДЕНЬ, ВЫПАВШИЙ ИЗ КАЛЕНДАРЯ

ПОЖАРЫ И ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЖЕРТВЫ

ВОЗМОЖНО ЛИ ПОВТОРЕНИЕ?

За этим роскошным заголовком следует доклад на девяти с половиною столбцах, представляющий собою единственное и последнее описание катастрофы, постигшей планету, насколько мог её охватить один наблюдатель в течение одного бесконечного дня. Саммерли и Челленджер описали этот процесс в чисто научном журнале, между тем как мне на долю выпало составление популярного очерка. Могу теперь сказать: «Ныне отпущаеши!» Чего же ждать ещё журналисту после таких лавров?

Но я не хотел бы закончить своё повествование сенсационными заголовками и бахвальством. Позвольте мне лучше привести звучные фразы, которыми наша самая большая газета заключила свою великолепную передовую статью на эту тему — статью, которую следует запомнить каждому мыслящему человеку:

«Общеизвестною истиной, — говорит „Таймс“, — является полная беспомощность человека перед лицом бесконечных скрытых сил природы, окружающих его. Пророки древности и философы нашего времени обращались к нам часто с этим напоминанием и предостережением. Но истина эта, подобно всем часто повторяемым аксиомам, с течением времени утратила свою свежесть и принудительную власть. Понадобился урок, действительный опыт, чтобы снова привести нам её на память. Из этого несомненно спасительного, но страшного испытания мы вышли с душою, ещё не оправившейся от внезапного удара, но просветлённой сознанием ограниченности и недостаточности наших сил. Мир заплатил страшной ценою за этот урок. Мы ещё не знаем всех размеров бедствия, но одно уже полное уничтожение огнём Нью-Йорка, Орлеана и Брайтона принадлежит к ужаснейшим трагедиям человеческого рода. Только по получении полных сведений о железнодорожных и морских катастрофах можно будет обозреть все последствия этого события. Впрочем, есть доказательства, что в большинстве случаев машинисты успевали останавливать поезда и судовые машины, прежде чем сами впадали в каталепсию. Не убыль в человеческих жизнях и материальных ценностях, как бы ни была она значительна сама по себе, должна прежде всего занимать теперь наши умы. В потоке времён это всё позабудется. Но навеки должно запечатлеться в наших сердцах сознание неограниченных возможностей во вселенной, разрушившее наше невежественное самодовольство и открывшее нам глаза на наше материальное существование, как на бесконечную узкую тропу, с обеих сторон ограниченную глубокими провалами. Зрелость и торжество человеческой мысли — эта черта нового нашего душевного состояния — пусть послужит основным устоем, на котором более серьёзное поколение воздвигнет достойный храм природе!»