Отражение
Шрифт:
— Ничего, — заметил ему проницательный профессор Матвеев,—денег чуть-чуть заработал, да и траншеи в армии копать будет сподручнее. А уж если надумаешь потом поступать к нам, я подстрахую.
Едва забежав домой, Семен кинулся к Ольге — вызвал ее прямо с лекции.
Дежурно поцеловав его в щеку, она выразила недовольство, что он не дождался конца занятий, а уже потом разглядела в его глазах накопившееся за два месяца разлуки томление, смешивающееся с обидой, оставила вещи в аудитории и пошла с ним гулять по городу.
Именно в этот день Семен вдруг понял, что Оля теперь живет совсем в другом мире, в котором свои —
— Сема, не надо... давай отложим до лучших времен, сейчас, боюсь, надо хотя бы три курса спокойно закончить...
Вот так чувствуют себя корабли, затертые во льдах! Любовь и расчетливость — огонь и лед.
8
— Вот дом, в котором я прожил двадцать лет, — Семен вернул себя в настоящее будущее.
Голос дрогнул, какой-то спазм сдавил горло. Война не вытравила из него сентиментальности, а только добавила холодного цинизма. И то и другое прекрасно уживалось в одном человеке по имени Семен Рогозин.
Нужно было объяснить эту дрожь в голосе. То ли стало стыдно перед юной и обаятельной девушкой, которая решилась стать его спутницей в этот день.
— В этом доме умирала мама... Долго умирала. От рака, — ответил он на ее немой вопрос. — До последнего дня пыталась все делать сама и в сознании ни разу не застонала и не пожаловалась. Стонала иногда по ночам. В последние годы она стала набожной и считала болезни наказанием. Даже радовалась им: «Раз Бог наказывает, значит, не отвернулся от человека. Уж лучше я здесь помучаюсь, чем Там». Я видел раковых больных на последней стадии, когда мы забирали ее из больницы. Они худые и темные. А мама светлела. В последний день ее успели исповедовать и соборовать.
Некоторое время оба молчали. Теперь снова нужно было возвращаться в солнечный и отнюдь не печальный день.
— Я теперь каждый год в Татьянин день хожу в храм.
— А у студентов, вроде как, праздник...
— Умирать легко, если веришь, что на этом все не кончается...
— А ты веришь?
— Да. Иначе зачем тогда вообще жить? Чтобы всю жизнь бояться смерти и успеть ухватить как можно больше?
— Ты так говоришь, как будто умирал уже не раз.
— Дурное дело не хитрое, — опять в Семене проснулся видавший виды циник.
— А это уже другая философия.
— Это не философия, это сермяжная правда жизни, которая подсказывает мне, что в такой светлый день рядом с обаятельной девушкой не пристало говорить о смерти. Прошу прощения за несдержанность,
— Наверное, нет ничего плохого в том, что ты рассказываешь о себе девушке, с которой только что познакомился.
— Наверное, нет, но очень уж это похоже на подспудное стремление понравиться, сделать человека ближе, поиграть умными мыслями, как мышцами, ненавязчиво вызвать к себе сострадание через эмоциональное изложение печальных событий своей жизни.
— Нельзя так, до костей, оголять человеческие отношения. Так во всем можно увидеть корысть.
Семен смутился, натянул на лицо доброжелательную улыбку:
— Тогда давай бескорыстно пообедаем где-нибудь!
Глава вторая
СТЕПАН
1
— Ты только посмотри, кто нас почтил своим присутствием! — Степан из-за шторы смотрел в окно. — И даже не один. С ним очередная сострадалица. Наверное, он уже рассказал ей, как два часа стоял на противопехотной мине.
Ольга пришла из кухни и тоже посмотрела в окно. Затем с осуждением посмотрела на Степана.
— Никогда я еще не видела, чтобы два брата так ненавидели друг друга.
— Ты утрируешь, Оленька, он мне безразличен. В нынешней жизни он ноль без палочки. Ноль, набитый до самого своего диаметра устаревшими моральными принципами, героизмом, патриотизмом и прочей красивой лабудой... Я надеюсь, у него хватит ума не подниматься сюда, чтобы я не пожалел о том, что тогда на зимнике мои ребята пожалели его. Он даже трофейную «берету» на меня достал. Да я знал, что в безоружного он стрелять не будет. Опять же моральные принципы. Просто впечатление хотел произвести. Все играет. Пора уж в его возрасте амплуа менять...
— Перестань... Ты ему дорогу два раза перешел.
— Если ты — это первый, то я не согласен. Я тебя силой не воровал! Или у тебя до сих пор не все по нему выгорело?!
— Степан! — брови Ольги страдальчески изогнулись.
— Прости. Чем больше я о нем думаю и говорю, тем сильнее у меня рвотный рефлекс. Маменькин сыночек. И это не я к нему в жизнь лезу, а он в мою.
Ольга тяжело вздохнула и ушла на кухню. Разговор этот не кончался с тех самых пор, как после многолетнего небытия в этой спокойной размеренной жизни всплыл капитан Рогозин. «Черт знает, какой армии капитан! — определил тогда Степан. — Теперь у всех военных и полувоенных хронический камуфляж».
Стремиться попасть на любую войну, чтобы тебя убили и чтобы самому убивать?.. А еще верующий!
Степан в церковь не ходил, но считал себя не менее верующим, чем брат. Уж кто-кто, а он обратился к Богу задолго до того, как брат вообще о Нем задумался!
Пятнадцать лет назад Степан смотрел по ночам в потолок, прошивая его взглядом до самого неба, и спрашивал у Творца (может, и не понимая, у Кого спрашивает), почему его брат, с которым они похожи как две капли воды, лучше его. Лучше — и все тут! И дается ему все легче, и живется ему легче, и даже самая красивая девушка полюбила именно его — Семена Рогозина. И сам по себе повторялся обидный раскольниковский вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею?!» После мучительных бессонных ночей Степан не выдержал и в первый раз в жизни пришел к матери за помощью. Он действительно не знал, что дальше делать. Безнадежно было ухаживать за Олей, и еще больше не хотелось даже в этом повторять брата.