Отречение
Шрифт:
– Слыхал, как же не слыхать. Про таких, как ты, и удумали, – засмеялся лесник. – Будет на тех башнях телевизор стоять, вот кто-нибудь вздумает вроде тебя, такого ловкого, в лес, сразу личину куда надо и передадут. Такая штука вроде сама по себе на пятьдесят верст видит и ночью тебя, и днем, а через пятьдесят верст другую засобачат, и так – округ всего леса…
– Ну ты, дед, бреши да меру знай, – не поверил Махнач и даже постарался подмигнуть дружкам, вот, мол, старый хрыч заливает. – Такого еще не выдумали, сразу кругом леса…
– Ну, за что купил, за то и продаю, – сказал лесник и, отказавшись
Выпив с мороза водки, Захар разогрелся, в лице у него проступил темный румянец; весело, с некоторой насмешкой над собою оглядев знакомые лица, он неожиданно приосанился, лихо потопал ногой и оглушительно гаркнул:
– Здорово, здорово, молодки! Ух, разгорелись, ягодки вы мои лесные! Да вам как годок кто отбавляет, щелк да щелк назад тебе! Даже бабка-то Салтычиха, а? Вот как размалинилась, полыхает… Родить-то никто не хочет, а, молодухи пенсионерские, а?
– Здравствуй, здравствуй, – Захар, – зашумели наперебой старухи, сдвигая шали и приоткрывая лица. – Как был бесстыжий, так и остался… Мелешь, мелешь без ветра… Мы-то что, а вот тебя и старость не берет, вон еще ногами, как молодой, перебираешь! С каждым годом молодеешь, а нынче как красная девка расцвел…
– Молодец! Расцвел! – согласился лесник, вновь притопывая затвердевшими с мороза валенками. – Я к вам нынче свататься, как не молодеть? Ну, какая согласная? А?
– Захар, Захар… Меня в сваты бери! – вызвался Фома, гремя бидоном и тотчас пробиваясь вперед. – Я тебе самую сочную, какая потолще, высватаю! Хочешь, вон бабку Салтычиху? Глянь, заждалась, природа! Не гляди, что старовата, всего сто пятый пошел, она вон еще за молоком по морозу шастает… природа! Она еще хочет!
– Тю! Два сапога пара! Пошла мельница! Драный козел! – опять зашумели старухи, и древняя бабка Салтычиха, пристроившаяся в уголке тамбура, по возрасту действительно столетняя или даже чуть больше, любопытствуя, о чем это говорят вокруг, приоткрыла ухо, затем глянула на свою вечную подругу Чертычиху, примостившуюся рядом, и громко спросила:
– Слышь, кума, чего-то они ржут? Молоко привезли?
– Подвезли, подвезли, – подтвердила Чертычиха, в свою очередь освобождая ухо от шали и вызывая новый приступ веселья.
– А то я тебе вон Стешку Бобок уломаю, – предложил Фома, входя в раж. – Или у нее вон дочка, жила, жила где-то в Питере, а теперь характерами, говорит, не сошлись. Хочешь, дочку у Стешки захомутаем? Городская, губки красит… Ничего, видел второго дня, фасон держит! Природа!
– Можно, – согласился Захар, с каким-то неожиданно пронзительным теплом вглядываясь в знакомые лица вокруг. – Можно
Тут ему не дали договорить, зашумели, забренчали бидонами, и он, протискиваясь к двери магазина, шутливо отбивался и, каким-то образом вновь оказавшись в самом центре, наконец повысил голос:
– Тише вы, тише, невесты! Да никого я вас не возьму и задаром! Обрадовались. У меня вон корова на дворе стоит, а вы молочка привозного ждете! Вот когда кто свою корову заведет да ко мне на кордон пригонит, тогда и посмотрим… Да вы и корову-то разучились доить – срам один! Раньше на таких еще пахали – а тут на тебе, нахлебники! За казенным молоком набежали, ждут не дождутся, тьфу!
– Мы не старухи, мы советские пенсионерки, – крикнул кто-то из угла. – Ты нас, лесной черт, не срамоти, мы по закону молоко пришли получать, мы свое отработали! Это наши бабки с дедками дураками были, боялись колхозов, а мы-то теперь умные, знаем, с какого краю каравай кусать…
– У-у, кобылы гладкие, – не выдержав; ругнулся лесник на старух, разрумянившихся от авантажного разговора. – Ну, принесете вы готового молока, а дома-то что делать будете? Бока на печке протирать? Да кому вы, такие-то, замуж нужны?
– Зачем бока, Захар Тарасыч? – умильно, с наивной ласковостью спросила Варечка Черная. – У нас в каждом дому, почесть, телевизия теперь играет. Щелкнул пальчиком и гляди себе, куда душа просит, такое кажут, сердце заходится… То-то мы прожили! Прокопались в навозе и ничего тебе не знали, а люди-то, люди, белые, светлые, только песни играют да ножками-то белыми дрыгают, дрыгают… а им сейчас тебе и звезду за это на грудь, и две… И мужики-то молодые, прямо голые, чуток чем обтянется и дрыгается тебе, дрыгается, и ничего им более не надо… Хоть перед смертью-то наглядеться на такую жизнь… я прямо, Захар Тарасыч, как сяду, так и не оторвусь… Уж спасибочко тебе, Захар Тарасыч, земное за такую жизнь, – тут Варечка Черная загремела бидоном и, оказавшись перед лесником, отвесила ему низкий, поясной поклон.
– Да мне-то за что? – опешил он, отмечая про себя, что бывшая товарка его покойной бабы, Ефросиньи, стала за последние годы вдвое шире.
– Как же, как же, Захар Тарасыч, – все тем же сладким, вкрадчивым голоском продолжала Варечка. – В колхоз ты нас, сивых да придурковатых, сбивал, как же… вон Фому-то из-под самого лесу выдернул… как же! Кто про такой рай и думал? Правда, Захар Тарасыч, ты и себя-то не забыл, вон как родственнички твои расселись, все в городах, по Москвам, да все в начальничках, и тут у нас в Густищах невестушка твоя не как-нибудь, вон в магазине сидит торгует, все тебе что надо достанет, гладкая вон какая невестушка твоя, Валентина, прямо аж светится… не промахнулся, не промахнулся, Захар Тарасыч…
– Ты, Варвара, как была темной долбежкой, так и осталась. И телевизор с голыми мужиками тебе не помог! Тьфу, язва! – окончательно разошелся лесник. – Кто же думал, что такая срамотища из тебя получится? Никто этого не знал! Мало, видать, твой законный вожжами-то тебя учил! Вот мне ты в руки не попалась, я бы тебе давно рога обломал, одни корешки оставил, чтобы ты языком своим не молола.
– Ой, бабы! – попятилась Варечка, прикрываясь бидоном… – Чтой-то с ним такое? Ох, ударит, бес лесной….