Отрочество 2
Шрифт:
– Тьфу ты! – досадливо плюнув на растекающееся по пузырящейся луже конское яблоко, попытался убедить себя, што – ерунда всё!
Но как-то не убеждалось. Такие вот Сергеи Сергеичи, они за всё хорошее против всего плохого, но как-то так выходит, што борьба их ведётся вроде как против самодержавия, а по сути – с собственными товарищами. За место в иерархии стаи, за иное толкование священной для них идеи, за…
… и главное, падлы такие, не тонут! Как говно. Стреляют, утверждают приказы товарищам по движению, и живут, даже и с чахоткой.
Домой пришёл совершенно мокрый, пахнущий рвотой и почему-то псиной. Татьяна, приняв чуть не насквозь промокшую верхнюю одежду и обувь, споро унесла их сушиться, ворча и причитая.
– Я ванну набираю, Егор Кузьмич! – донеслись безапелляционные её слова, и тут же раздался звук открываемых кранов в ванной, – И может, коньяку прикажете?
– Чаю! – передёрнул я плечами при одном упоминании алкоголя, и Татьяна, выказав глазами недоумение и несогласие, принялась хлопотать.
Несколько минут спустя я лежал в ванной, а на специальной подставке стоял стакан в серебряном подстаканнике, в котором плескался крепченный, едва ли не дегтярного цвета чай. Отхлебнув, поморщился чутка – сладкий! А знает же… впрочем, как лекарство – самое то.
Днём коротал время, придумывая для Нади идеи к «Гарфилду», пытаясь пусть не забыть, но хотя бы – забить эмоционально произошедшее днём. Не думать, не вспоминать…
– Вот прям толстого такого? – не унималась Надя, – А не слишком?
– Для улыбки, – поясняю ей снисходительно, – штоб просто глянул на таково пузана, и губы сами вверх в улыбке подёргивались.
– А…
Раздражённый бестолковостью девчонки, я объяснял, рисовал, предлагал идеи…
… а потом р-раз! А тревожности-то и нет! Просто – воспоминание неприятное.
– Спасибо, – остановив объяснение, говорю ей.
– Всегда пожалуйста, – бестолковая девчонка разом преобразилась в смешливую и немного ехидную интеллектуалку, которая не только пишет книги, издающиеся в шести странах, но и регулярно печатается в газетах, – братик!
– Хм… сестрёнка, – покатал я на языке и кивнул, глядя в спину Наде, собравшейся с альбом в свою комнату. А ведь и верно… сестра! Родней родных.
Тревожность окончательно ушла прочь, и грудь распёрло, как надуваемый воздушный шарик. Какой же я всё-таки счастливый!
Вечером Владимир Алексеевич, придя из редакции довольно рано, выслушал меня, задавая уточняющие вопросы. Санька, допущенный до серьёзного разговора, сидел тихой мышкой, сочувственно сопя на некоторых местах моево рассказа.
– В открытую, значит, – опекун пробарабанил сильными пальцами по подлокотнику, – хм… могут! Напортачили сами, а обидеться за своё скудоумие на тебя изволили? Эти могут… не впервой.
– Или повыше кто? – он задумался, мрачнея и подёргивая
– А пониже кто? – осведомился брат, – Сам бровкой повёл, и без всяких слов хотение исполнят.
Сказав, он тут же засмущался, и даже вжался немножечко в кресло.
– Очень может быть, што и да, – согласился Гиляровский с ноткой сомнения, – излишне ретивый… пожалуй. Есть категория служак, готовых впополам порваться ради одобрительного начальственного кивка. Тем паче… хм, других пополам рвать.
– Показать служебное рвение в деле, попавшем на вид начальству? – поинтересовался я, и дядя Гиляй кивнул в ответ, кусая задумчиво ус.
… - ещё и революционеры, – упавшим голосом сказал он несколько минут спустя, и мне стало неловко.
– Да ты тут при чём? – понял опекун моё состояние, усмехнувшись кривовато, – Просто один к одному всё, комом скаталось. Акция… пожалуй, што и нет. Не сейчас, по крайней мере. Не… острая. Уж поверь, я эту публику знаю получше. А вот нагадить, и крепенько, могут.
– Да хоть провокацию! – выпалил Санька, подавшись с дивана вперёд, – Што?! Вроде как от полиции нагадили, а сами в сторонке! Ты в тюрьме, у них – возможность в колокола бить, што самодержавие забижает…
– Обижает, – поправила его Мария Ивановна, вздыхая.
– … обижает, – послушно повторил брат, – и этот Сергей Сергеевич всё равно тебя через своё колено, под свою волю ломает. А?! Тут тебе и месть, и всё, што хочешь!
– Весьма вероятный сценарий, – захмурился Владимир Алексеевич, дёргая себя за ус, – дружный тандем полиции и революционеров, двигающийся в одном направлении, это достаточно серьёзная проблема. Не критичная в ином случае, но сейчас, пожалуй…
– Так! – он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла, – Собирайся, поедешь…
– В Одессу? – оживился я, сразу вспомнив о Фире, тёте Песе и многочисленных приятелях и деловых партнёрах. Там-то небось ни одна полиция не достанет!
– Подальше, – хмыкнул дядя Гиляй понимающе, – и сильно. Соскучился? Дело молодое… Палестина, хм…
– Сергей Александрович, – подала голос Мария Ивановна, – председатель Императорского Православного Палестинского Общества, которое ведёт весьма деятельную политику на Святой Земле.
– Хм… – Владимир Алексеевич снова подёргал себя за ус, – Школы для беднейших слоёв населения, учительская семинария, обширный прозелитизм и благотворительность. Спасибо, Машенька, я это упустил из виду.
– Могут нагадить, – упавшим голосом констатировал я, – хотя бы по принципу ефрейторского зазора[i].
– Ну-ка? – оживился опекун, и я рассказал. Посмеялись, сбросив напряжение, но Палестина – увы, отпадает. Тамошняя первобытная простота нравов может здорово аукнуться: донесутся слухи о нелюбви Большого Белого Сахиба из Москвы, и – чик ножичком по горлу! С полным осознанием правоты и надеждой на Большую награду.