Отрочество 2
Шрифт:
– Хочу поговорить за эту войну, – повёл плечами Фима, с некоторой тревогой понимая, шо это если и русские, то какие-то неправильные!
«– Отборные» – постучалось в череп, и сразу стало легче. Потому как если все такие… нивроку! Пережуют вместе с бизнесом!
– Война всегда плохо, – не без труда продолжил он, пытаясь не отпустить пойманное за хвост ускользающее вдохновение, – но и она же – возможности! Я таки не буду говорить вам за патриотизм в пользу буров, скажу лишь за нашу с вами пользу!
– Все, кто хотел
– Я, – поймав кураж, он наклонился вперёд, ловя взгляды вожаков, – могу сделать хорошо для всех, включая сибе! Кто-то умный давно сказал, што для войны нужны деньги, деньги, и ещё раз деньги! Но здеся денег до жопы, а вот с людьми – зась!
– Нормальными людьми, – уточнил Фима под понимающие смешки собравшихся.
– Люди, – переждав, он начал говорить, отделяя слова паузами, – требуются везде! Не только на фронте, но и на фермах, в шахтах. Везде! Вы и сами о том знаете, так што не буду мять вам уши своими словами.
– Но! – толстый палец с обгрызенным ногтем устремился в небеса, – Многие забывают за логистику, то бишь за снабжение!
На лицах начало проступать понимание.
– Твою выгоду мы видим, – из дальнего угла вышел и встал, укоренившись сапогами в пол, длиннобородый мужчина в старообрядческой поддёвке, – поясни нашу.
– Моя, – подчеркнул голосом Бляйшман, потея от волнения, жары и духоты, – транспортная компания нуждается в людях, буры нуждаются в поставках. Всё есть у меня! Связи, деньги, налаженные маршруты… людей нет.
– К себе зовёшь? – прищурился из-за столика явный горняк, с навсегда въевшейся рудной пылью на худом лице, искажённом сейчас неприязненной гримасой.
– Да! Но нет, – Фима выставил ладони вперёд, – Я хочу придти к Бургеру[i] и предложить себя и вас – если договоримся, за коммандо! Сугубо транспортное, понимаете? Воевать если и да, то сугубо при нападении на обоз!
– На основе твоей компании? – сощурился старообрядец.
– Да! – не стал отнекиваться коммерсант, – Готовая структура, и глупо было бы делать иначе!
– Мне, – перехватил он инициативу, – разрастание компании и прибыль на этом – потом, после войны. Война пройдёт, останутся связи, налаженные маршруты, и частично – люди. Вам – возможность хорошей работы – с повышением, а то и собственным делом опосля. Ну и натурализация, кому надо.
К некоторому, отчасти даже расстроенному, удивлению Бляйшмана, собравшиеся не стали увлекаться ни пивом, ни бесплатной едой. Обсудив меж собой предложение, вожаки русской общины Претории разошлись в наступающих сумерках.
[i] Шалк Виллем Бургер – юрист, политик, полководец, государственный деятель. Во время отъезда Крюгера в Европу выполнял обязанности президента.
Глава 31
Проснувшись
Вспомнилось и осозналось наконец, што я не абы где и кто, а на семейной ферме Ройаккеров, укрывшейся в одной из межгорных долин Драконовых гор.
Сказались ночёвки в вельде, н-да… Раз переночевать в окружении английского патруля, да два – на фермах пробританских буров… бодрит, ети его! Нехороший звоночек, такое вот просыпанье.
Сны ещё, от которых накатывает тоска, а есть ли потом польза, нет ли… Вот и сейчас уходит потихонечку глухое чувство безвозвратной потери.
Снова летал. Шёлковые треугольные крылья за спиной, и свободное паренье на восходящих и нисходящих потоках – на десятки километров, на все четыре стороны света.
Правильно запомнилось, иль додумалось, домечталось, а в памяти врезалось, што было! Нивы и пажити внизу, крохотные фигурки людей и скота, да ветер в лицо…
Повернув голову набок, вцепился в одеяло зубами, да застонал приглушённо от безумной тоски. Как же это тяжко… будто с Небес пал! Был крылат, а теперь…
Открыв глаза, долго пялился бездумно на трещиноватую штукатурку, где пара гекконов затеяла охоту на насекомых. Будто ожившие женские броши работы искусного мастера движутся по потолку и стенам, медленно подкрадываясь к добыче. Бросок! И извивающаяся многоножка исчезает в пасти судорожно сглатывающего геккончика.
Сел наконец на кровати, зевая тягуче и беззвучно, стараясь не разбудить Саньку и Корнелиуса, но постели их уже пусты, да и за окном ни разу не раннее утро. Одевшись, вытряхиваю ботинки, в которые почти каждую ночь што-то да заползает, туго наматываю обмотки, вбиваю ноги в потрёпанную обувку, и выхожу во двор, где уже начинает закипать работа.
У загонов скота суетятся кафры, ласково поглаживая быков по большим носам и похлопывая по холкам. Те фырчат в ответ, норовя лизнуть в лицо. Ласкаются… и от этой мирной картины становится ещё тягостней.
В каретном сарае возится папаша, осматривая колёса и проверяя комплектность повозок. В зубах неизменная трубка, и время от времени он окутывается клубами дыма. Дымит часто, будто табачищем да работой оглушает голову.
Девчонки, какие-то поблёкшие за ночь, хлопочут в птичнике, доят коз и коров, и их так много, што чуть не в глазах рябит. Без работы не сидит никто, даже пятилетняя Эльза собирает в корзину яйца, вид очень важный, едва ли не торжественный.
– Доброе утро, – брат, противно бодрый с утра, успевший уже где-то пропотеть и пропахнуть свежей щепой, предложил мне полить.