Отрочество 2
Шрифт:
Этьен Мария Тома, девятнадцати лет, некрасивый и сутуловатый, но очень обаятельный уроженец Марселя, сделавший перерыв в учёбе по причине безденежья. Студент Сорбонны, будущий инженер. В Африку приехал за экзотикой и в надежде быстро разбогатеть.
Матис (он же Мэтт) Леон Морель, двадцати двух лет. Американец, а точнее – луизианский креол французского происхождения. Смазливый по девичьи, отсюда и все его неприятности – с поножовщиной и последующими приключениями, не всегда приятными. В Африку приехал недавно, сугубо на войну с британцами,
– Господа курсанты, – выделил я голосом, и они подобрались, собрав остатки сил, – поздравляю вас с поступлением в пилотажную группу!
– Вот, Мишенька, – щурясь подслеповатыми глазами на оторопелого внука, сказал дед, – помирать я приехал.
– Ты, Филиппок, смерти не бойся, – старческая рука ласково погладила прильнувшего к старику малыша по голове, – нешто ты думаешь, што я сверху за тобой не досмотрю? Шалишь!
Рассмеявшись дребезжащим смехом, он утёр слёзы малышу и приобнял его.
– Ишь, рёва какой, – нежно сказал он, – ну, пореви, пореви…
– Дед, – беспомощно сказал Мишка, и замолк, не зная, што и сказать. Боевой офицер, он стоит сейчас, беспомощно опустив руки, и кроме нас с Санькой, да прочей родовы, вокруг и никого. С отдаления буры глядят, и будто бы даже понимают што-то.
– Я, Мишенька, – старик безмятежен и будто даже и в предвкушении, – зажился на Этом Свете. Давно уж на Том старуха моя ждёт, так-то! Если б не Филиппок, давно бы уж похоронили!
«– Закончился срок годности» – мелькнула непрошенная мысль. Для своих преклонных лет дед выглядит бодро и глядит прямо, но есть ощущение ветхости, потусторонности.
– А так-то, – старик усмехнулся неожиданно по-молодому, – с пользой хоть. Родина, Мишенька, начинается с того, што ты за землицу кровушку свою пролил – не сам ежели, так деды-прадеды твои. Так-то… кровью сперва её полить надобно, а потом и потом, когда на землице работаешь, вот тогда она твоя и становится. Но пока могилок родных в землице не появится, нет ещё её, Родины! Так-то…
– Я, Мишенька, – раздумчиво сказал он после молчания, – так думаю, што нужно мне в эту землицу лечь, так-то надёжней будет. Пока она ещё чужая, и если не меня, старого, возьмёт, так тебя или Филиппка.
– Дед… – повторил Мишка, ссутулившись.
– Давно уже дед, – закивал тот, – и прадед не единожды, и прапрадед… Говорю же, зажился!
– А я, Мишенька, – взгляд старика стал суровым и отчасти даже… хищным?! – с бриттами ещё за Крымскую не рассчитался.
Он молодеческим движением поправил свой старинный ополченческий картуз и встал во фрунт.
– Так што принимай мою присягу, господин офицер!
– Хорошо, – выдохнул брат, разом постарев на несколько лет, – приму.
– И винтовку штоб! – как-то по детски сказал старик.
– И винтовку, – согласился безропотно Мишка.
– Тогда, Мишенька, – засуетился он, – раз уж так всё… ты бы простил дядьку, а?
Вздох… тяжёлое молчание, и кивок.
– Ага, –
Утерев напоследок нос о живот деда, мальчишка припустил со всех ног, и мы с Санькой, переглянувшись, отошли. Это уже… интимно.
Со стороны только наблюдали, как Мишка говорит о чём-то с вышедшей из-за повозок роднёй, как они поочерёдно кланяются друг другу в пояс, снова говорят и снова кланяются.
– Всё, – выдохнул Санька облегчённо, – похристосовались! Ажно гора с плеч!
– Угу, – Мишка хоть и не говорил почти о родне, но видно – тяготился, когда всплывало. А теперь – шалишь! Какая ни есть, а своя. Всё легче!
– И никаких мине учебников! – погрозила Песса Израилевна доче, наряжаясь за водой, – От такой твоей учёбы чуть у мине мозговая горячка не приключалась, так што тебе и вовсе ша!
– Хорошо, – послушно согласилась Фирочка, заметно отживевшая, и не напоминающая больше красивую упокойницу, – до самой весны отдыхать стану.
– Доча! – всплеснув руками, мать села на кровать, чуть не промахнувшись мимо, – Ну до этой весны всего ничего, а ты опять и снова? Зачем? И так уже умница-разумница, четыре класса мариинской с отличием, так этим не каждая барышня из хорошей семьи похвастаться может!
– Или ты… – взгляд Пессы Израилевны наполнился подозрениями, и окончание предложения она выдохнула с ужасом, – в курсистки пойти хотишь? Или вовсе – в науку?! Ты таки думаешь за своё и наше будущее?! Егор приедет, а ты совсем зелёная, шо аж синяя, и вся такая некрасивая, как… как Рахиль, только ещё и с опрыщавевшим цветом лица!
Она начало нервно обмахиваться платком от переживаний и жары, потому как в комнатах натоплено не жалеючи, а на улице уже весна, несмотря на зиму. Оделась же Песса Израилевна не по погоде, а похвастать, и потому немножечко сильно жарко.
Услышав звонкий смех дочи, она несколько подуспокоилась и догадалась расстегнуть верхние пуговицы.
– До прозелени больше не буду, – со смешинками в глаза уверила девочка мамеле, от такого ответа разволновавшуюся ещё больше.
– Ну а што ещё делать? – рассудительно спросила Фира, – Шить за ради куска хлеба мине уже не надо, работаю только на синагогу и нас обшить, а всё што мимо – Рахиль на мою машинку берёт. Ей деньги в приданое нужны, и профессия с репутацией.
– Да, – с гордостью сказала Песса Израилевна, – мы хоть и на Молдаванке, но ты уже таки барышня из приличной семьи!
– Именно, – вздохнула девочка, изрядно скучавшая по лазанью через заборы и тому подобному интересному времяпрепровождению, от которого у неё остались только танцы и прогулки, – а значит, што?
– Што, – послушно спросила мать, на всякий случай налившись подозрением.
– Вести себя надо, как барышня из, так вот! Могу заниматься благотворительностью, што уже, – она начала загибать пальцы, – работать учительницей, но тут возраст.