Отрок
Шрифт:
Провели мы как-то караван купеческий мимо порогов, спустили их ладьи на воду, взяли плату, распрощались. Все, как обычно. А через день смотрим, поднимаются против течения две нурманские ладьи. Вроде бы и купеческие, но у нурманов, ведь, не поймешь — сегодня он торгует, а завтра тот же город, где торговал, на щит берет. И видно, что ладьи эти совсем недавно в бою побывали. На бортах следы от стрел, щиты порубленные, на самих ладьях раненые, и видно, что ранены не более суток назад.
Стали они разгружаться, чтобы ладьи на берег вытащить, а мы смотрим: товар-то тот самый, с которым позавчера наши купцы вниз
Я спорить не стал, а мигнул своим ребятам, и, как только нурманы свои ладьи на берег вытащили, взяли их в клинки. Тут все и открылось — нашли мы на ладьях двоих наших купцов связанных, видать нурманы собирались за них выкуп взять. Тогда-то во мне Рудный воевода снова и шевельнулся. Всех нурманов, кто еще жив был, под нож пустили.
А Терентий, вроде, как так и надо. "Молодец!", говорит. "Промашку мою исправил, за это твоей сотне двойная доля в добыче!". И улыбается так ласково, прямо отец родной. Но я после этого своим ребятам наказал присматриваться, да прислушиваться.
И дознались мои мужики, что в то время, как мою сотню Терентий в дозор отправляет, проскакивает через нашу заставу вниз по течению одна ладья. Но до устья Днепра, по всему видать, не доходит — больно быстро возвращается. И возят в той ладье оружие хорошей выделки, которое степнякам Великий князь Киевский продавать запретил.
Но, не пойман — не вор. И надо бы князю донести, да доказательств нет. Как-то Терентий заранее узнавал, что ладья с запретным товаром придет, и отсылал меня с моими людьми в дальний дозор. Пробовали мы неожиданно возвращаться, да видать время неверно выбирали, не находили ничего.
"Таможня, блин. Контрабанда оружия… Коррупция. Ничего за девять веков не изменилось. Терентий-то, наверняка, простой исполнитель, а боссы его, конечно же в Киеве сидят. Только наивно все как-то, в ХХ веке, хитрей бы сработали".
Однажды вернулись мы из дозора, — продолжал Алексей — а через заставу как раз несколько ладей прошло. Смотрю я, а Терентий опять с одним из купцов какие-то таинства разводит. Пошептались, пошептались, а потом подходит ко мне и обратно в степь велит ехать, рано, мол, из дозора вернулись.
Ну, тут и дурак не догадался бы, что дело нечисто. Для виду отъехали подальше, чтобы нас не видно было, а потом вернулись. Подкрались, смотрим, а Терентий и всех остальных княжьих воинов к нижнему краю порогов отправляет, оставил только свою собственную дружину, человек с полсотни. Ну, ждем дальше… Почти к ночи уже, глядим — телепается какая-то ладья, осела глубоко, чуть не тонет, видать на корягу или что-то еще напоролась, и течь открылась.
Подтащили ее к берегу, чтобы разгрузить, мы глядим, а вместо тюков да бочек в ладье детишки, да девки молодые. На продажу, значит, везут. Терентьевсая дружина их окружила, что б не сбежал никто, а куда бежать-то? Мокрые все трясутся, в ладье-то кто по грудь, а кто и по горло в воде стояли.
Как увидел я это, вспомнил мальчиков своих, да Любашу… — Алексей снова умолк, погладил Савву по голове, вздохнул и продолжил изменившимся голосом: — В общем,
"Это ты, Алексей Дмитриевич, напрасно погорячился, купцов и Терентия надо было живыми брать. Такое серьезное дело, как незаконный вывоз оружия и живого товара они не сами организовали, кто-то посерьезнее над ними стоял, и, наверняка, имелось прикрытие в Кремле, пардон, в Киеве. А ты своим мечом сам все концы и обрубил".
— Дождались мы нового боярина. — Продолжал Алексей. — Передал тот нам похвальные слова, правда, не от Великого князя, а от Ярополка Владимировича — старшего сына Мономаха, который в Переяславле княжил, и сам новый боярин, почему-то, не киевским оказался, а Переяславским. Так что, думаю, весть об этом деле до князя Мономаха могла и вообще не дойти.
"Ну да, региональная элита урвала себе долю в контрабандном трафике, да еще и таможню под себя нагнула. Богата традициями Русская земля и не утрачиваются они со временем, хоть тысяча лет пройди, хоть больше. Сталина на вас, сволочей, нет, как сказал бы один мой знакомый… Да и не один, если честно. Только вот тебя, уважаемый, по законам жанра убрать должны были — такие свидетели, да честные таможенники, которым за Державу обидно, долго не живут".
Дальнейший рассказ Алексея полностью подтвердил мишкины мысли:
— Осенью вернулись по домам, вроде бы, всё хорошо было, но стали с моими людьми странные вещи происходить: то кого-то в драке убьют, то кто-то пьяный под забором насмерть замерзнет, то на рыбалке под лед провалятся, да утонут. Четверо на охоту поехали — пропали, так никого и не нашли. Бывало, конечно и раньше такое, но не также — один за другим, и почитай всю зиму.
Умные люди объяснили, что тем делом с рабской ладьей я кому-то сильному крепко на мозоль наступил, посоветовали мне из Путивля уезжать. Давыд Узда тоже что-то беспокоиться начал, рассказал, что людишки подозрительные возле моего дома крутятся. Не послушал я умных людей, решил к князю Ярополку пойти — я же княжий человек, должен же князь меня защитить!
"Вот, вот! Я в середине 90-х тоже такие слова от одного государева человека в больших погонах слышал. Ни хрена его никто не защитил, сожрали дерьмократы, еще и помоями напоследок полили".
Собрался, — продолжал Алексей — и поехал в Переяславль. До темноты просидел в детинце в дружинной избе, к князю Ярополку Владимировичу так и не допустили. На следующий день тоже самое. И на следующий тоже. Это сотника-то! Обидно стало, оседлал коня и домой отправился. До Путивля уже после заката добрался, еду и думаю: пустят в город или не пустят? Хоть бы знакомые на воротах службу несли… Темнота — хоть глаз коли. И тут меня как будто толкнул кто — вспомнил я, Корней Агеич одно поучение твое, насчет того, что ночью в опасном месте меч в ножнах держать нельзя. Вытащил я его и клинком на плечо положил, как ты и учил.