Отряд
Шрифт:
Выслушав это, послушник перевел дух и улыбнулся:
– Осмелюсь надеяться на лучшее, ваша милость.
– Надейся…
Чиновник лихо пролистнул книгу… и вдруг замер. Грегуар вытянул шею.
– Кто, будучи обвиненным в изготовлении фальшивых грамот, осмелится заявить, что это не фальшивки… Вроде похоже?
– Похоже, похоже, ваша милость!
– закричал послушник.
– Читайте же, умоляю!
– …тот должен предъявить королевскому суду сии грамоты, и, буде оные окажутся не имеющими преступной цены, означенный обвиняемый, на основании «Большого кутюма Нормандии»,
– Я согласен, согласен!
– перекрестившись, воскликнул послушник.
– Ваша милость, я сейчас же предоставлю вам эти грамоты… Я…
– Мне некогда ждать, - оборвал его чиновник.
– Видишь ли, я сейчас уезжаю по одному крайне важному и весьма запутанному делу. Вернусь дней через десять - все это время ты посидишь в темнице, ну а когда вернусь, так и быть, предъявишь суду свои грамоты.
– Десять дней… О, ваша милость!
– Упав на колени, Грегуар взмолился.
– Подождите же… Или, если хотите, пойдемте со мной, здесь недалеко…
– Вот еще!
– Заклинаю вас именем святой Катерины! Вы куда едете?
– В гавань.
– Вот видите! Это как раз по пути…
– По пути… - Судейский вздохнул.
– Чем-то ты мне пришелся по душе, Грегуар. Не знаю…
– О, я буду долго молиться за вас, ваша милость!
– Ладно, так и быть, идем… Раз, говоришь, недалеко…
– Рядом, ваша милость. Совсем рядом!
– Пойдешь впереди, а судейские слуги будут приглядывать за тобой, чтоб не сбежал.
– Как можно?!
– Я же отправлюсь за вами следом.
Они добрались до побережья безо всяких коллизий. Попросив подождать, послушник юркнул в кусты и сразу же вынырнул обратно, держа в руках несколько скрученных в свитки грамот, очень на то похоже, даже не бумажных, а пергаментных.
– Вот они!
Здоровяк передал грамоты судейскому.
– «Ин Ператор Демеустри»… - развернув, волнуясь, прочел Иван и, сдвинув на затылок шляпу, весело засмеялся.
– Они!
А Грегуар, садовник Грегуар, тайный иезуит Грегуар, обманутый послушник, широко распахнул глаза от удивления и обиды, неожиданно для себя узнав в строгом судейском… того самого молодого дворянина, что когда-то проходил по внутреннему дворику аббатства Мон-Сен-Мишель и едва не повредил розы! Да и остальные, если хорошо приглядеться…
– Отдайте!
– Вытащив из рукава кинжал, послушник бросился на Ивана… и, отлетев в сторону, затих, вытянувшись на белом песке пляжа.
– Ишь, - подул на кулак Прохор.
– Прыгают тут всякие. Скачут.
– Надеюсь, ты там его не насмерть пришиб?
– Иван вскинул глаза.
– Да через часок оклемается, - прищурился кулачник.
– Нешто я не знаю, как бить надо, Иване?
А Иван еще раз вчитался в буквицы, и сердце его пело, а в груди клокотала буйная радость. Ведь они выполнили приказ, выполнили! Вот они, грамоты - «Ин Ператор Демеустри»!
Эпилог
Дома!
Осенний
–
Погож и молчалив.
Поль Жан Туле
Октябрь 1604 г. Финский залив - Тихвинский посад
Баркас тихвинского купца Лаврентия Селиверстова тяжело утюжил свинцовые воды Балтики. Лил мелкий дождь, и низкое серое небо сливалось с морем. Огромные волны вздыбливали суденышко на своих покатых спинах, словно дышали: вдох - вверх, выдох - вниз. Каждый выдох сопровождался тучей холодных брызг, бьющих прямо в лицо впередсмотрящему юнге Михейке. Парнишка ежился, упрямо протирая глаза, и упорно высматривал берег.
А он, берег-то, как раз и должен бы показаться, пора, ведь не сбились же с курса, стыдоба - тихвинским-то мореходам да от Стокгольма-города к Неве-реке дорожку не отыскать!
– Ну, как?
– Старясь не поскользнуться на палубе, Иван подобрался к бушприту.
Михей улыбнулся во весь щербатый рот:
– Скоро придем, господине! Эвон, волнищи-то куда как меньше стали - уж точно в залив вошли.
Иван, хотя и не заметил, что волны стали меньше, кивнул и заговорил с юнгой о превратностях осенних плаваний.
– А куда нам деваться?
– охотно рассказывал Михей.
– Пока туда доберешься, в Стекольны… Вроде бы не так уж и далеко, да на таможне ладожской простоишь сколько, особливо ежели знакомцев нет. Пока в Швецию придешь… хорошо если к июлю месяцу… пока товар продашь да чего нового купишь - оглянуться не успеешь, как лето на зиму поворотит. Мы-то еще хорошо обернулись: и быстро, и с прибытком - эвон сколько меди везем!
– Ты болтай-болтай, да меру знай!
– подобравшись сзади, зло оборвал парня купец.
– Ишь, разинул хлебало!
– Ой, Лаврентий Федорыч!
– Иван прищурился и расхохотался.
– Нешто я в Стокгольме не видел, как вы медные слитки грузили? А я, между прочим, слыхал, что в Швеции русским запрещено медь продавать.
– Ну, это кому как, - довольно ухмыльнулся купец.
– Людей нужных знать надобно…
– Я вижу, уж ты-то знаешь.
– Да знаю…
– Эвон!
– перебивая беседу, вдруг закричал юнга.
– Матера! Земля!
Купец приставил ко лбу широкую ладонь, улыбнулся:
– И впрямь земля. Губа Невская. Теперь скоро уж и Орешек, так что, можно сказать, приплыли - вот она, Родина!
– Родина, - тихо повторил Иван, вглядываясь в мутную зеленовато-серую мглу.
Впереди показался низкий берег и устье широкой реки, по обеим сторонам которого виднелись разбросанные там и сям деревни, в большинстве своем - чухонские, но попадались и русские и даже смешанные - не поймешь какие. Места эти издревле принадлежали то новгородцам, то шведам, и население было само себе на уме: примучивали поборами русские - поглядывало в сторону Швеции, ну и, соответственно, наоборот.
– Лодка!
– обернувшись, воскликнул Михей.
– Кажись, к нам грябают.