Отряд

Посняков Андрей

Улыбнулся Варфоломею Прохор, поклонился, перекрестясь:

–  В послушниках, отче!

Иеромонах тоже улыбнулся в ответ, покивал:

–  Инда тако работать будешь да молитвы Господу творить денно и нощно - скоро и рясофором станешь.

–  Дай-то Боже!
– Молотобоец снова перекрестился и, схватив колун, подошел к очередному кряжу.

Монахи разошлись по кельям, а послушники все кололи дрова, от заутрени и до самой обедни. Можно, конечно, было и на зиму заготовку оставить, по морозцу-то куда как веселей топором махать, да архимандрит свое видение имел - послушников испытывал не только в постах да молитвах, но и в трудах тяжких. Вот и орудовал колуном Прохор - аж употел. Ну да ничего, колол в охотку,

чувствуя, как наливается крепостью тело. Эх, еще бы морды кому-нибудь сокрушить! Знать не думал Прошка, что будет вот так тосковать по доброй - стенка на стенку - драке, а вот, поди ж ты, пришлось! Эко бы сейчас сойтись со стретиловскими - выбрать кого посильней, помосластее, отбить пару ударов, а какой и пропустить для затравки, чтоб потом, улучив момент, двинуть от души правой в челюсть! Ну, не обязательно правой, можно и левой - Прохор и левой не хуже бил. Жаль, давно драки хорошей не было. Да и не поучаствовать: Прошка Сажень сейчас не пойми кто, то ли и в самом деле послушник, то ли беглый. А подраться хотелось, отвести душу…

Господи!

Прохор опустил колун и, вытерев со лба пот, перекрестился на Успенский собор. Господи прости, что за мысли-то греховные в голову лезут?! Ишь, подраться вдруг захотелось, плоть свою поганую потешить. Грех, грех! Отбросив колун, Прохор сотворил молитву и замер, прислушиваясь к тому, что делалось у него внутри. Желание подраться так и не проходило, вот ведь глубоко сидел в парне кулачный боец! Эх, Господи-и-и…

На звоннице затрезвонили колокола, созывая братию к обедне. Прохор огляделся вокруг - а дрова-то почти все уже и перекололи. По крайней мере, сучковатых кряжей не осталось вовсе, так, всякая мелочь.

Проходивший мимо отец келарь, взглянув на послушников, одобрительно хмыкнул и благословил будущих иноков, не забыв напомнить:

–  Ино, после обеда в трапезной задержитеся.

Задержаться так задержаться, Прохор знал зачем. Святое Писание изучать да труды книжные о жизни святых старцев подвижников. О Сергии Радонежском, о святых князьях-мучениках Борисе и Глебе, да о многих. И сегодня-то как раз день мученицы Акулины, Акулины - вздерни хвосты, как ее называли. А потому так кликали, что в это время оводов да слепней в воздухе кружило тучами. Незнамо как и пасти скотинку - на поле оводы да мухи, в лесу комары, вот и тощали коровушки, сбавляли удои. За неделю до Акулины сеяли гречиху, вот и в этот год посеяли, что осталось, - мало, да все в руце Божией. В монастырской трапезной сегодня, по обычаю, варили кашу для нищих - коих многонько набралось уже, не только свои, тихвинские, но и из московских земель, от голода да мора убежавшие.

Дожидаясь каши, нищие смирненько сидели на заднем дворе, время от времени крестясь на луковичные купола собора и кланяясь всем встречным-поперечным.

Прохор, проходя мимо, улыбнулся:

–  Без хлеба да без каши ни во что труды наши! Как на Москве-то, православные?

–  Плохо, мил человек, голодно, спаси Господи!

Нищие снова закрестились, запричитали, закланялись.

Подойдя к собору, Прохор вдруг увидал старых знакомцев - приказа каменных дел дьяка Мелентия и с ним - тонника Анемподиста, белоголового, высокого, сильного. Тонник, похоже, в чем-то помогал дьяку, поскольку не отставал от него ни на шаг, на поясе имел чернильницу, а через плечо - суму, из которой торчали какие-то пергаментные свитки. Интересная карьера получается у этого Анемподиста: был себе тонником, разводил для обители рыбу, а ныне - на тебе, при дьяке. Как же так получилось, что архимандрит его отпустил? Дьяк ведь по государеву делу здесь - сегодня Тихвинские монастыри осматривает, а завтра возьмет да уедет куда-нибудь в Новгород, Ладогу, Орешек или вообще в Копорье. Иванко, кстати, наказывал докладывать обо всем подозрительном. Разобраться бы вот только: тонник в помощниках у дьяка -

это подозрительно или нет? Впрочем, чего тут подозрительного? Анемподист-тонник - инок грамотный, его-то архимандрит и дал в помощь дьяку Мелентию, тем более что они знакомы - чернец и дьяк.

Прохор решил даже подойти к Анемподисту поближе - отойдя от дьяка, инок как раз разговорился с каким-то монахом. Странная беседа была для чернецов - о каких-то нарядах. Куда им наряжаться-то?! Ряса да власяница - вот для чернеца самый пристойный наряд. Прохор придвинулся поближе, хотел понезаметнее, а получилось как всегда - ну-ка, этакого-то молодца да не заметить?! Тут уж совсем слепым надо быть.

Анемподист резко обернулся и, узнав Прохора, разулыбался:

–  Рад тебя видеть, парень! Никак решил постриг принять? Богоугодное дело.

А говорил все так же, смешно, глухо - «покоукотное тело». Карел и есть карел - чухня белоглазая.

Прохор тоже растянул губы:

–  А ты что же, при дьяке теперь?

–  При дьяке?
– Инок хлопнул глазами.
– Ах, да… Помогаю тут, кое-что, волею отца настоятеля. Недолго, скоро в паломничество отправлюсь, в Кирилловскую обитель за Белоозеро.

–  Ну, Господь в помощь.

–  И тебе, и тебе, Проша… Да, ты вот что… - Анемподист отвел парня в сторонку.
– Ежели словечко какое замолвить - не стесняйся, скажи. Я тут многих знаю.

–  Да ладно, - Прошка отмахнулся было, но тут же передумал. Словечко? А почему бы и нет - чай, не сам по себе сейчас был парень, службу государеву исполнял, отчего сердце наполнялось гордостью, а ум… ум должен был бы наполниться хитростью, исключительно в интересах дела, но вот что-то никак не хотел наполняться. Вот и предложение Анемподиста едва не пропустил, а ведь бывший тонник мог бы кое в чем здорово помочь, если и впрямь здесь всех знает… если не врет.

–  Слышь, иноче…

–  Ну-ну, - Анемподист явно был рад оказать услугу старому знакомцу.
– Говори, не стесняйся.

–  Ты отца Паисия знаешь?

–  Судебного старца?
– переспросил тонник.
– Знаком. А тебе он зачем?

–  В рясофоры хочу поскорее, - схитрил Прошка.
– А Паисий, говорят, в обители влиятелен зело.

Анемподист усмехнулся:

–  Влиятелен, тут ты прав. Хорошо, при случае обязательно замолвлю словечко.

Инок отошел - высокий, белоголовый, истинный карел, ненавистник шведов. Прохор вспомнил вдруг, как Анемподист упоминал, что шведы вырезали всю его семью, сожгли дом. Где ж он жил-то? Кажется, где-то в лесах под Корелой.

После обедни послушники расположились в трапезной. Наскоро пообедав - стол был постный: крапивные щи да полба, - принялись со вниманием слушать согбенного седобородого схимонаха. Отец Пимен, так его звали. Надо признать, рассказывал монах интересно, все больше о святых мучениках - о чем же еще-то?

Потом - к вящему удовольствию Прохора - схимника сменил судебный старец Паисий. Явился он не один, со служкой, тащившим целый мешок книг, кои отец Паисий с благоговением истого книжника аккуратно разложил на столе.

–  Грамотеи есть?
– оглядев послушников, поинтересовался старец.

Из десятка человек откликнулось двое, и Паисий недовольно пожевал губами. Потом, правда, улыбнулся:

–  Ин ладно, хоть узнаете Божьим соизволением книжицы. Вот это, - он поднял со стола небольшую книжку, - Псалтирь, в коем все псалмы имеются. Книжица сия библейская с языка греческого монасями-подвижниками Кириллом и Мефодием переведена. Важнейшая книжица, указует, как службы вести. А вот, - он взял в руки другую книгу, посолидней, потолще, с застежками тусклого серебра, - Часослов, ну, он для певчих больше, в нем и молитвы, и песнопения. А это вот Святцы - все святые там и их во славу Господа подвиги. А вот - Шестоднев, истолкования, ну, это еще вам знать рано…