Отряд
Шрифт:
– На Шугозерье, так на Шугозерье, - подумав, согласился Митрий.
– Попутчиков бы только сыскать.
– Сыщем, Митенька, сыщем.
– Василиска обрадованно улыбнулась.
– Как не сыскать, когда праздник сегодня? Знамо дело, уж хоть кто-нибудь да приехал из дальних погостов, не со Спасского, так с Пашозерского или с Паши-Кожелы.
– Скажешь тоже - с Паши-Кожелы, - усмехнулся Митрий.
– Где Шугозерье, а где Паша-Кожела?! Да и не поедут с дальних погостов на праздник, время-то какое стоит - сеять скоро.
Девушка опустила ресницы.
– Что же тогда делать
– Одни не доберемся, и думать нечего, - веско заявил отрок.
– Разбойного люда по лесам много. Сама знаешь - голод на Руси-матушке, сколько народишку на север с голодных мест подалось, слыхала?
– Да слыхала, как не слыхать?
– Василиска махнула рукой.
– Голод - он везде голод. И в наших краях, чай, народишку поубавилось, на торгу люди сказывали - где раньше выселки да починки были, там теперь одни пустоши. Ох, и за что такое наказание православному люду? Нешто этак Господа прогневили? Два лета неурожайных подряд - видано ли? Морозы в июне, в июле на реках лед - не слишком ли?
– Господа не гневи, дщерь, - передразнивая отца-келаря, прогнусавил Митька и добавил уже обычным голосом, правда, понизив его до еле различимого шепота.
– На паперти шепчутся - знаешь, почему на Руси такой голод, да мор, да неустройство?
– Почему же?
Митрий оглянулся вокруг и, притянув сестрицу за шею, прошептал в самое ухо:
– Да потому что царь-то, говорят, ненастоящий!
Василиска вскрикнула, в ужасе зажав рот ладонью.
С Преображенской соборной церкви снова ударил колокол, подняв с росших рядом лип целую тучу галдящего воронья.
– Ну что, пойдем поищем попутчиков?
– Митька дернул сестру за рукав.
– Так ты ж говорил, что не найдем!
– Ничего я такого не говорил, - невозмутимо усмехнулся отрок.
– Сказал только, что с дальних погостов мы здесь вряд ли кого найдем. Но ведь, кроме них, нам и с холмогорцами по пути, и с архангелогородцами, и с мезенцами.
– Ой, а ведь и верно! Ну и умный же ты у меня, Митенька. Не зря Умником и кличут.
– Постой пока здесь, у паперти, а я по рядам прошвырнусь.
С малого посада вдоль по Белозерской улице в сторону прихода Флора и Лавра проскакали вооруженные всадники - в черных, украшенных серебряной канителью кафтанах, с болтавшимися у пояса саблями и саадаками за спиной. Государевы люди.
– Глянь-ко, Митрий, - Василиса с тревогой посмотрела им вслед.
– Не по наши ли души?
Отрок задумчиво чмокнул губами и покачал головой:
– Вряд ли. Не успели б они так быстро. Да и в розыск нас объявить только Богородичный игумен может, он-то уж своих людей и послал бы.
Митрия внезапно вдруг затрясло - отрок только сейчас осознал, в каком незавидном положении они с сестрой очутились. Тяглые люди, бобыльщики - и вдруг подались в бега! Преступники - по закону государственному и божескому! Не боярские людишки, монастырские, да и Юрьев день давно отменен: стремясь спасти мелких землевладельцев - дворян и детей боярских, - царь Борис ввел заповедные лета, запретив крестьянам переход от одного владельца к другому. По закону Митрий и Василиска сейчас считались беглыми - со всеми
– А может, пойти к игуменье… даже не к ней, к архимандриту, броситься в ноги?
– несмело предложил отрок.
– Ага, бросся… Сразу тебя же и в железа! Потом будут кнутом бить, ноздри вырвут и в вечное холопство.
– Василиска теперь была настроена куда как решительнее братца.
– Нет уж, милый. Коль решили бежать - так уж не отступимся.
– А вдруг догонят, найдут? Не сейчас - так позже. Шугозерье, чай, тоже на монастырских землях.
– Там и черные земли есть, - возразила девушка.
– И беломосцы - владельцы мелкие. Ну, будем государево тягло платить не хуже, чем монастырское. Иль ты в железа хочешь? На чепь, в подземелье? Давай, пройдись по рядкам, а я здесь, у паперти, поспрошаю. Бог даст, и сыщем попутчиков.
Молча кивнув сестре, Митрий обошел Преображенскую церковь и, миновав весовую избу - важню, - направился к торговым рядам. А уж там-то чем только не торговали, хотя, казалось бы, не лучшие наступили времена в царстве-государстве российском, откровенно говоря, плохие времена - голод. В центральных уездах - да в самой Москве - говорят, людей ели. А вот здесь, на севере, благодаря давно налаженным промыслам и торговле, голод чувствовался в гораздо меньших масштабах, хотя, конечно, его нельзя было не заметить. Больше стало нищих, им, соответственно, меньше стали подавать, в лесах, ближних и дальних, промышляли ватаги лихих людишек, цены на зерно - несмотря на строгий запрет государя - взлетели до самых небес. Да и мало его было, зерна-то. У кого было - засеяли, ну а уж у кого нет, тому оставалось надеяться лишь на Бога, собственную голову и руки.
В лавках, перед рядками, торговали английским сукном - товар добрый, пошьешь рубаху или кафтан - сносу нет, да и по цене приемлемо. Рядом - ткани бархатные, аксамит, камча, камка, тут же и пуговицы на любой вкус - деревянные, оловянные, жемчужные. Чуть поодаль - пояса, наборные, златошвейные, шелковые, с кистями и гладью, за ними - кошельки-«кошки», серебришко хранить, не какие-нибудь медяхи. Из кошачьих шкур шитые, те шкуры самыми крепкими считались, потому и кошельки - «кошки». Хотя оно, конечно, народ посолиднее все ж таки кожаные предпочитал, это молодежь все больше «кошками» баловалась. Дальше, за суконным рядом, шли кузнечные: как сырье - крицы, уклад, - так и изделия: дверные и воротные петли, наконечники рогатин, ножи, замки на любой вкус. Пройдя шапочников и серебряников, Митрий поздоровался со знакомыми свечниками и остановился у северян меховщиков:
– Не с Архангельского ли городка будете?
– С Холмогор.
– А домой скоро возвернетесь?
– Как товар купят. Может, через пару недель, а может, и через месяц. А ты чего спрашиваешь-то, паря?
– Купец (а скорее, приказчик, уж больно скромно одет для купца) пригладил рыжеватую бороду.
– Да вот попутчиков ищу, до Шугозерья, - честно признался отрок.
– Так подожди с месяц.
– Не, - Митрий с грустью покачал головой.
– Мне поскорей надоть.
Он отошел в сторонку, поглядел на собор, перекрестился истово: