Отряд

Посняков Андрей

–  Может, схрон у них там тайный?
– предположил Иван.

Прохор согласно кивнул:

–  Все может быть. А не наведаться ли нам туда как-нибудь?

–  Вот-вот, - поджал губы помощник дьяка.
– Только чужих сокровищ нам и не хватало для полного счастья… А вообще-то да, - он вдруг тяжко вздохнул.
– Серебришко-то наше кончается.

–  Вот и я о том же!
– воодушевился молотобоец.
– Надо бы за этими ныряльщиками проследить. В случае чего, позовем монастырских - это ж их казна-то!

–  Интересное предложение… - Иван отошел от трупа.
– И главное - своевременное! Да не смейся ты, Митрий, вовсе и не шучу я. Денег-то у нас в обрез. Боюсь, и до Москвы не хватит.

–  До Москвы?
– Митрий и Прохор переглянулись. Митька внимательно посмотрел

прямо в глаза Ивану: - Так ты, что же, и в Москву нас возьмешь?

–  А вы как думали? Нешто здесь брошу - на правеж, на расправу. Тебя, Митька, стретиловские точно со свету сживут. Ну а о Прохоре и говорить нечего - такого врага, как Платон Узкоглазов, никому и нарочно не пожелаешь - силен, богат, влиятелен.

–  Да уж… - Прошка поник головою.

–  Ну-ну, не кручиньтесь, парни! Вы ведь теперь служилые люди. Не мне, государству Российскому служите, Руси-матушке! А что от того у нас пока одни убытки, так то дело временное. Погодите, придет еще и наш час - распутаем хлебное дело, не дадим зерно за рубеж вывести, явимся на Москве в приказ с доказательствами вин изрядных - вот тогда и будем награждены преизрядно! Меня в жильцы, а то в дворяне московские пожалуют, ну а вас - в городовые чины. Может, даже сам царь-государь Борис Федорович златыми ефимками нас наградит! Эх… - Иванко вдруг отбросил весь пафос и сказал уж совсем просто: - А в общем-то, и не в наградах дело. Разве ж есть еще для русского человека другая награда, как Руси-матушке верою-правдою послужить?!

–  Твои слова, Иван, да Богу в уши!
– сжав кулаки, сурово сказал Прохор.
– За Русь-матушку, за православную веру любого ворога на части порву!

Митька кивнул и, сглотнув подкативший к горлу комок, тихонько спросил:

–  Нешто и мы с Пронькой из бедняков-быдла выберемся? Нешто чин какой выслужим?! Не верится даже… Постой-ка!
– Он вдруг напрягся.
– Мы-то уж как-нибудь, а что ж с Василиской будет?

–  Покуда здесь поживет, при обители Введенской, - мягко улыбнулся Иван.
– Отец Паисий игуменье Введенской Дарье - друг, попробуй-ка кто Василиску обидь, с такими-то покровителями! Да и врагов у нее, таких, как у вас, нету. Проживет тихонько, а там и замуж выдадим.

При слове «замуж» Прохор почему-то вдруг покраснел, отвернулся, и это его поведение отнюдь не укрылось от внимательных глаз друзей. Иванко лишь усмехнулся про себя, а Митька те слова, кои вот прямо сейчас сказать хотел, придержал. Потом уж высказал, когда возвращались лугом обратно к посаду и Прошка, простившись, свернул к обители.

–  Слышь, друже, - взяв Ивана за рукав, тихонько произнес отрок.
– Василиска на тебя в обиде. Навещал ее, спрашивала - почто ж не заходишь? Аль позабыл?

–  Да не позабыл… - Иванко закусил губу. Как же, позабудешь ту косу темную, тонкий стан, кожу шелковую и глаза, словно море-океан, синие.

Вспомнил, покраснел и признался:

–  Сегодня же навещу!

Василиска вчера гадала. На Аграфену-купальницу отпросилась у матушки-настоятельницы, насобирала по лугам двенадцать трав - васильков, порею, чертополоха с папоротником - уж эти-то две травины для гадания обязательны. Ночесь положила травицы под подушку, загадала на суженого - он и приснился, не обмануло поверье. Будто бы зима на улице, снег лежит белый-белый, а на посаде, у соборной церкви, - свадебный пояс. Возки бубенцами украшены, цветные ленты лошадям в гривы вплетены. И будто бы выходит из возка она, Василиска, в подвенечном наряде. А колокола так и благовестят, благостно, напевно, звонко, и от возка к церкви - ровно бы ковер из луговых цветов - васильков, колокольчиков, купальниц. А по ковру тому, протянув руки, идет навстречу Василиске суженый в атласном кафтане с золотой канителью. Воротник стоячий на плечах - козырь - шапка бобровая, а лица-то не видно! Обнялись, поцеловались - ан по-прежнему лицо как будто в тумане. И захочешь, да не разберешь кто. Колокола звонче забили, вокруг какие-то незнакомые люди, все нарядно одетые, с подарками, в церкви - батюшка в золоченой ризе. Остановилась Василиска, на икону Богоматери глянула, скосила глаза - а вот он, жених-то,

и показался! Иванко Леонтьев, тот самый, по которому Василиска давно уже сохла, чувства свои в душе глубоко затая. С первого взгляда понравился ей этот красивый юноша, светловолосый, с карими блестящими глазами. Скромен, улыбчив, а как посмотрит… Так и захолонуло, запропало девичье сердце. И сама не поняла, как так случилось? Был раньше один воздыхатель, Прошка, ну да того Василиска братом считала. А вот Иванко - совсем другое дело. И ведь не зайдет, не проведает. Митька говорит - занят очень. Занят… От того же Митрия знала девушка - это благодаря Иванке пристроилась она в паломнический дом при обители Введенской. Сама матушка игуменья Дарья ласково с ней разговаривала, однако в послушницы не звала, лишь к молитве кроткой призывала. Умна была Дарья, мирскую жизнь понимала куда как лучше многих. Вот и Василиску привечала, хоть та и никто для обители - так, паломница, гостья. На игуменью глядя, и другие монашенки синеглазой паломнице благоволили, молитвам новым учили, псалмам и иногда - от матушки-настоятельницы в тайности - вспоминали прежнюю мирскую жизнь. Хохотали даже, хоть и грех это. Однако гаданье свое Василиска и им не доверила, сама по себе трав на лугу насобирала… Вот и приснился суженый. Митька с утра забежал, попросила его напомнить приказчику, дескать, навестить обещал, а глаз не кажет! Инда, усовестится, придет. Хоть одним глазком взглянуть, поговорить, посидеть рядом, руки невзначай коснуться. А между тем дело к Иване Купале шло - празднеству особенному, греховному даже. Хотя, по народным поверьям, грех не в грех на Купалу считался, чем многие девки и парни пользовались, Василиска-то раньше ночью в росе не купалась, да и в реке поутру - только вместе с другими девками, мала была, да и суженого не было… А что, если Иванку на Купалу позвать? На тот дальний луг, за рекою, где самые игрища? Подумала так Василиска, а лицо будто ожгло крапивой - до чего стыдно стало! Бросилась пред иконами на колени, знамение крестное сотворив…

Молилась… Вдруг почувствовала - стоит позади кто-то. Обернулась - и покраснела еще больше. Господи, Боже ж ты мой!

–  Здравствуй, девица, - улыбнулся Иван.
– Все ли подобру-поздорову?

–  Благодарствую, - Василиска чуть поклонилась, зарделась вся.
– Все хорошо, твоими молитвами.

Иванко усмехнулся:

–  Отчего ж только моими? Нешто некому боле за тебя молиться?

Ничего не ответив, девушка уселась на лавку, жестом пригласив гостя присаживаться рядом. Так они и сидели в небольшой горнице, даже скорее келье - друг против друга, потупив очи.

А сквозь небольшое оконце с улицы доносились песни и хохот - народ деятельно готовился к ночи Ивана Купалы.

–  Хорошо им, - прислушавшись, Василиска вздохнула.
– Весело.

Ивану подумалось вдруг - до чего же здесь скучно этой веселой красивой девчонке! Ей бы хороводы водить, венки вить с подружками, а она вынуждена в тесной келье скрываться, и еще хорошо, что так обошлося. А келья-то, будто тюрьма, темная, оконце узенькое, лампадка под иконами еле теплится. Сидел, сидел Иванко, незнамо, что и сказать, а потом возьми да и брякни:

–  А давай на праздник сходим?

Василиска встрепенулась, старательно пригасив промелькнувшую в глазах радость:

–  Так ведь грех то!

–  Так, чай, не большой - отмолим!

Юноша улыбнулся, взял в свою руку девичью ладонь - Василиска аж затрепетала, - зауговаривал:

–  Ну правда, пойдем! Хоть одним глазком на веселье взглянем. А здесь скажем, будто родичи к тебе с дальнего погоста приехали, повидать. Вот, мол, к ним на постоялый двор и ушла.

Девушка опасливо вздохнула:

–  Ой, Иване, страшно!

Иван уж дальше - с места в карьер:

–  Страшно? А хочется? Ну скажи, ведь хочется хоть одним глазком…

–  Искуситель ты, Иване, - Василиска расхохоталась.
– Прямо райский змей!

–  Змей? Ну уж, скажешь тоже… Ну пойдем, а?

И ведь уговорил бедную девушку, куда деваться? Сделали, как уговаривались, - Василиска сказала служкам, что нынче ночует с родичами, так, для порядку больше сказала, кто где паломниц неволил, чай, не послушницы, не монашки!