Отшельник 2
Шрифт:
— Да идите уж, — махнул рукой князь. — Завтра с утра чтоб оба у меня были.
— А десяток? — на всякий случай уточнил Маментий.
— А нахрена ты мне без десятка нужен?
В десятке весть о неожиданном повышении в чине встретили с бурным одобрением, и Митька Одоевский, то есть уже дружинник государевой военной службы Дмитрий Одоевский, предложил отпраздновать это дело в ближайшем кружале бочонком доброго мёду. Это тоже было встречено с воодушевлением, но все надежды на весёлый вечер разрушил заявившийся с Маментием младший
— Вы не охренели, господа дружинники? — спросил он строгим голосом. — Добыча не сдана и не оценена, государева и прочие доли не отданы, в казарму не определились… И куда собрались?
На удивлённые взгляды Бартош объяснил порядок распределения долей в добыче, чем немало всех удивил. Раньше по обычаю всё доставалось князю или боярину, вооружившему и содержащему дружину, а те уж от щедрот могли вознаградить. А могли и кукиш показать, что тоже считалось справедливым. Воям же дозволялось прибрать к рукам мелочи, и на то закрывались глаза. Пару монет, например, или перстенёк с жуковиньем, или там пояс наборный. А как иначе, если на всём готовом живут, оружие и брони за казённый кошт справлены, да оклад денежного содержания в срок выплачивают? Понятное дело, не новикам, но остальные получают исправно.
— А далеко ли от казармы до кружала, господин младший полковник? — вежливо поинтересовался Иван Аксаков и пояснил. — Не в смысле медов, а из общего стремления к знаниям спрашиваю.
Прохор Ефремович усмехнулся:
— А как ты туда попадёшь, если полку объявлена готовность к выходу?
— К какому?
— Вот десятник вам всё и объяснит. Теперь же гоните телегу вон к тому амбару с башенками, там наш Хомяк и обретается. И да, предупреждаю, чтоб про хомяка ни единого слова!
А младший наместник городовой службы Устин Хомяков соответствовал прозвищу как статью, так и мастью — невысокий, круглый во всех местах, мордастый, с маленькими глазами и рыжей с сединой бородёнкой. Вот только повадки матёрого и битого жизнью волка. Он душу из Маментия вытряс, заставив взвешивать каждую монету, и словесно смешал с дерьмом привезённое десятком оружие. Брони, как он утверждал, вообще выгоднее выбросить, чем переделывать на что-то путное.
— Вот смотри, десятник, — Хомяков просунул палец в дырку от пули на зерцале доспеха. — Что ты видишь?
— Дырку вижу.
— Ничего ты не видишь, потому как в железе не разбираешься и норовишь государя-кесаря в разор ввести. Вот же, края внутрь загнуты, что неясного? Железо поганое, закалке не поддаётся… Могу принять по весу.
Дружинники недовольно заворчали, а слегка растерявшийся Маментий оглянулся на младшего полковника в поисках поддержки. Тот пожал плечами:
— Правильно, а на ком ещё наживаться, как не на десятке для особых поручений, что при господине полководце левой руки состоит.
Хомяков фыркнул и укоризненно покачал головой:
— Вот опять никто полностью дослушать не может. Я железо по весу приму, но за искусную работу по двойной цене. Сам-то доспех слова доброго не стоит, но настоящий мастер руку приложил.
Тут уж Маментию пришлось согласиться, тем более Прохор Ефремович едва заметно кивнул.
— Сваливай сюда своё добро.
Но тут встрял Одоевский, остановив сунувшегося с дырявым бахтерцом Влада Басараба:
— Просьба одна, господин наместник государевой городовой службы…
— Младший наместник, — поправил Хомяков, но было заметно, что нечаянное повышение в чине ему польстило. — Что хотел?
— Давно хотел вес свой узнать, господин младший наместник. Вот уж неделю как мечта такая есть.
— Зачем это тебе? — насторожился Хомяков.
— Да как на прошлой неделе взвешивали, так господин старший десятник Петрищев излишней рыхлостью укорил. Ведь неправ он, да? Откуда во мне рыхлость?
Все посмотрели на довольно тощего дружинника, с которого постоянные учебные походы давно вытопили весь лишний жирок, и согласились, что упрёки старшего десятника Петрищева несправедливы. Хомяков же почему-то загрустил, и вдруг хлопнул себя по лбу:
— Вот же дырявая голова! Совсем запамятовал, что годные к починке брони выкупаются казной в три четверти стоимости от новых. Где-то у меня и грамотка с расценками была, — и прикрикнул на Влада Басараба. — Эй, дружинник, отойди от весов! Имущество казённое, не приведи господь сломаешь.
Чуть позже, когда получившие серебро дружинники вымелись из амбара и поджидали задержавшегося младшего полковника на воле, Прохор с усмешкой спросил у Хомякова:
— Всё развлекаешься, Устин? И не надоело?
Младший наместник плюнул на земляной пол:
— А что мне тут ещё делать, Проша? Засунул меня сюда князь грязное исподнее перебирать, вот я… Я же, матерь божью, вой, а не купчик с гнилым товаром.
Прохор построжел лицом:
— Ты, Устин, наше боевое охранение и засадный полк одновременно. Через кого начнут выходы на Ивана Евграфовича искать, как не через главного крохобора и стяжателя его войска?
— Думаешь, начнут?
— Сомневаешься? Неужто поверил, будто все вдруг с радостью приняли жизнь по старине? Кое-какие шевеления уже начались, и витает что-то такое в воздухах.
— Так это навоз конский, — улыбнулся Хомяков.
— И это тоже. Но кони те, как мне чудится, из конюшен Васьки Косого. Сам знаешь, что братца Шемяки так и не нашли, хотя искали со всем тщанием.
— Может и Косой, — согласился Хомяков. — А мальцы вот эти безусые зачем князю понадобились?
Прохор в очередной раз усмехнулся:
— Хороших волкодавов со щенков к крови приучают. Ладно, Устин, пошёл я. А ты не закисай тут, да шути в меру.
— Ага, проваливай, — махнул рукой Хомяков. — Учить он меня будет… Проваливай, я сказал!
Казарма походила на их собственную в учебной дружине как две капли воды, но Маментия это нисколько не удивило. Он слышал о словах Великого Князя Беловодского Андрея Михайловича Самарина, сказанных им по этому поводу. И сказал он так:
— Дружинник везде должен чувствовать себя как дома и не отвлекаться от учёбы военному делу настоящим образом. А кто будет спорить, тому ноги выдерну.