Отшельник 2
Шрифт:
— Это как? — не понял сотник.
— Да вот так, от тележной чеки и выше. Всех под нож. Освобождают жизненное пространство.
— Так ведь когда новгородское войско вернётся от Смоленска…
— А оно вернётся?
Маментий погладил ореховый приклад карабина:
— Пожалуй и не вернётся.
— Вот и я про то говорю. Мы, конечно, предотвратить, то есть уже остановить… Да, остановить не успеем, зато перехватим обоз, предназначенный для войск под Смоленском, ну а потом…
— Что потом? Всех немцев убьём?
— Это само собой, — опять кивнул Андрей Михайлович. — И нанесём ответный визит вежливости в немецкие
— Око за око, зуб за зуб? — уточнил сотник особого назначения, и не дожидаясь ответа предложил. — Но от большого благочестия я бы оба глаза выбивал, да и зубы у немцев явно лишние. По одному оставить, чтоб было чему болеть, и хватит с них.
— А на кол посадить?
— Я живых не сажал, — обиделся Маментий. — Только покойников для устрашения супротивника, а в лубках раздули! Вот кого бы живьём посадил, так того самого придумщика.
— Главного государева лекаря Вадима Кукушкина?
— Ой…
— Вот тебе и ой, — усмехнулся Самарин. — А про пользу пропаганды я тебе недавно объяснял. Ладно, сотник, иди отдыхай, завтра будет трудный день. И послезавтра. Да у нас вообще лёгких дней не предвидится.
Маментий и пошёл. Только не отдыхать, а проверить поредевшие десятки своей сотни. Вроде бы отбирали самых лучших, а вот оно как получилось — едут сейчас эти лучшие на санях, и случись чего, так и в бой не с кем. Разве что «три богатыря», попавшие в десяток Влада Дракула, радуют упорством в стремлении дотянуть до уровня «тех самых» и заслужить упоминания в лубках и личные почётные прозвища. Нескромное желание, но вполне понятное. Кто не представлял себя великим героем, отмеченным государем-кесарем и любимым народом? Что, никто не бросит в них камень?
Глава 4
И сотня Маментия Бартоша первой вышла к Новгороду, попутно совсем рядом с городом начисто вырезав толпу каких-то вооружённых оборванцев, увлечённо грабивших маленькую деревеньку. Человек двести было, если не больше, но прицельная стрельба с двухсот шагов и примкнутые к карабинам штыки не оставили наёмникам шансов на выживание. Лучше уж так, быстро приколоть в горячке скоротечного боя, чем потом возиться с петлёй и верёвкой. Да и зачем они, пленные-то? Что они могут сказать такого, о чём не знает сотник особого назначения?
И вот перед глазами Господин Великий Новгород — непутёвый отец городов русских, наплодивший детишек от сотни матерей и бросивший их на произвол судьбы. Зато когда дети подросли, ветреный папаша вдруг решил стать мамашей и найти себе подходящего хахаля из земель заморских. То под свеев попытается лечь, то под датчан, теперь вот ганзейского уда захотелось отведать. И отведали… аж до самой смерти отведали.
Со стены сотню особого назначения заметили издалека — сожжённый подол не мешал разглядеть всадников, и на одной из башен вспухло облако дыма. Чуть позже донёсся звук выстрела из затинного тюфяка, и с огромным недолётом по накатанной дороге ударил каменный дроб.
— Только порох зря тратят, — сплюнул на снег Влад Басараб. — Руки из задницы растут.
— Так у них старьё несусветное, господин десятник, — отозвался Мишенька Пожарский, за время похода растерявший лишний вес и превратившийся из обычного «былинного богатыря» в богатыря
— Одно слово — румыны! — Влад снял с плеча карабин и принялся рассматривать стену в оптический прицел.
— Румыны, — согласился Мишенька, хотя и не знал кто это такие. Но ведь господин десятник врага приличным словом не назовёт?
Впрочем, разглядывать там было особо нечего — мерзко завопили трубы, и почти сразу же из распахнувшихся ворот стало выходить готовое к бою войско. Влад повернулся к Пожарскому:
— Давай, Миша, дуй к сотнику, да скажи, что немцы правильного сражения хотят.
— Разве не румыны? — переспросил Мишенька.
— И они тоже, — согласился волошанин. — Скачи быстрее, богатырь былинный!
Карло Гальдони не был румыном или, тем более, немцем. Потомственный кондотьер, он происходил из довольно родовитой, но давным-давно обедневшей генуэзской семьи. Собственно, именно бедственное состояние финансов привело его сначала в Крым, потом на службу к татарскому хану, и вот теперь, после позорного изгнания с честно заработанных земель под Нижним Новгородом, в войска Ганзейского Союза. Естественно, бедственное состояние финансов есть понятие относительное, и имеющихся в наличии денег хватило как на содержание солидного отряда, так и на покупку приличной и весьма доходной должности. Всё же не мальчик уже, по снегам в любую битву лезть, хочется спокойной и сытной жизни.
Увы, надежды на спокойную жизнь не оправдались — новгородцы, как и всякие московиты, оказались людьми жадными и непонимающими намёков на необходимость делиться прибылью с человеком, составляющим обоз с припасами для ушедшей под Смоленск армии. Мало того, всяк норовил ещё и обмануть, подсунув давно протухший и поеденный червями товар. Сухари с плесенью, мороженая рыба с душком, что при оттаивании превращается в ужасный смрад, почерневшее и позеленевшее от сырости и старости зерно… да много чего пытались подсунуть, и очень обижались, когда их тыкали носом в попытку обмана.
Да, за хорошую мзду можно закрыть глаза на многие шалости с поставками, так ведь не дают! Делают невинные глаза и нагло заявляют, что другого товара нет и не будет, а ежели не нравится, то господин начальник обоза может поискать его в другом месте. И напрасно Карло кричал, что и новгородский полк будет питаться этими припасами, а после возвращения строго спросит.
В ответ пожимают плечами, и даже пару раз попытались проучить несговорчивого итальянского немца дубьём, подкараулив в тёмном переулке. Оба раза удалось отбиться, положив на месте всех нападавших, и терпение сеньора Гальдони подошло к концу.
Вот, собственно, так оно всё и начиналось — Карло ничего не забыл и не простил, и после того, как в город пришло подкрепление, приказал взять самых жадных и ушлых купцов, да выпороть прилюдно кнутом. Те, естественно, возмутились. И не просто возмутились, а схватились за оружие — восьмерых наёмников, посланных по купеческие души, утопили в Волхове, палача на площади удавили его же собственным кнутом, и ударили в вечевой колокол, призывая жителей города на защиту лучших людей от иноземного посягательства. Пока Гальдони размышлял что ему делать, Вече единогласно постановило договор с Ганзой разорвать, войско из-под Смоленска вернуть обратно, а иноземцев из города гнать взашей.