Отшельник 2
Шрифт:
Маментий увидел, что прямо сейчас его убивать не станут, и немного осмелел:
— У вас же нет султана.
Татарин засмеялся:
— У меня и жена нет, и тёща нет. Ты, урус, к кесарь Иван жить пойдёшь?
Тут Бартош окончательно перестал что-либо понимать, а Карим, увидев это, пояснил:
— Император Касим сказал — у Иван людишка сапсем йок. Ещё сказал — кто людишка приведёт, тот возьмёт турка резать-грабить. Турка богатая, резать-грабить все хотят! А кесарь Иван сказал — кто приведёт, тот железо на бронь даст, тот железа на новый крепкий сабля даст, а кто людишка обижать
— В полон?
— Ясырь? — переспросил татарин, и тут же покачал головой. — Большой обоз идём, там много к кесарь Иван идём. Сначала жрать будим, свежий липёшка жрать будим, толстый корова молоко пить будим, жирний свинка жрать будим, меды из монастирь жрать будим.
— Вам же свинину нельзя! И пить нельзя! — опять удивился Маментий.
— Нам нельзя, — согласился татарин. — Ты свинка жрать будит, он свинка жрать будит, маленький урус-кызы свинка жрать будит — гость всё будит, и хозяин угощать будит. Отказать не можно, для гость обида большой.
Услышавшая про молоко Софья потыкала Маментия пальцев спину, да и у него самого желудок громко заквакал. Предыдущие дни питались одной рыбой, пойманной в наспех сплетённые верши, а рыба без соли и хлеба никакой сытости не даёт. Вроде бы только поел, так почти сразу же опять голодный. Ноги не протянуть сойдёт, но чтобы силы появились, от рыбы такого точно нет.
Сзади тихонько ойкнула Софья, получив очередной воспитательный подзатыльник от старшего брата, и Бартош решился. Раз смерть пока откладывается, так почему бы не поверить в диво дивное и невидаль невиданную, в добрых татар, вдруг вознамерившихся оказать помощь беглецам и сиротам? Ведь есть же на белом свете место обыкновенному чуду?
А ведь оно случилось, это чудо — даже устать не успели, как добрались до татарского лагеря, расположившегося на берегу небольшой речки. Сотен пять самих воинов, и не менее сотни повозок. И ещё пёстрая и гомонящая толпа, занимающаяся нехитрыми делами походной жизни. Кто одёжку чинил, сидя в одном исподнем на поваленном дереве, кто кашу варил на костерке под нетерпеливыми покрикиваниями едоков с ложками наготове, кто обхаживал скотину, коей собралось немалое стадо голов в двести, где среди тощих коровёнок сновали наглые козы и глупые овцы. На табор возвращающейся с полоном орды это нисколько не походило.
В одном Карим обманул. Не стал он ни пир закатывать, ни на запретное угощение напрашиваться, а сдал Маментия с детишками с рук на руки пожилому воину вполне русского обличья в хорошей дощатой броне, но с чернильницей на поясе вместо сабли, и с толстой книгой в руках.
— Вот, Тихон, ещё троих нашли, — сказал татарин без всякого коверканья слов. — Прошу любить и жаловать.
— Добро, — кивнул поименованный Тихоном воин и, раскрыв свою книгу, внимательно посмотрел на вновь прибывших. — Сами понимаете, порядок быть должон! Без записи кормить не будут, а как запишу, так получите вот это, — на тонком кожаном шнурке закачалась небольшая медная пластина с выбитой непонятной цифирью. — Пока харчеваться станете из общего котла,
— Понятно, — кивнул Маментий, Пётр помалкивал, а Софью по малости лет вообще никто не спрашивал.
— Имя, иное прозвище, сословие? К чему склонность имеешь?
— Маментий сын Иванов прозванием Бартош, — и на всякий случай добавил. — Не сомневайся, мы не из беглых холопов.
— Я вижу, хотя оно и без надобности, — ухмыльнулся Тихон, давно заметивший и красные тонкой выделки сапожки на девочке, и проглядывающие сквозь прорехи в рогоже шёлковые лохмотья. — Если в войско пойдёшь, то могу записать служилым сословием. Гладишь, лет через десять личное дворянство получишь. Ты не думай, личный дворянин государя-кесаря куда как выше лыцарского звания, и вровень с баронами из немецких земель.
— Пойду в войско, — согласился Маментий. — А возьмут?
— Не мне решать, но при желании без государевой службы не останешься, особливо ежели беловодскую грамоту освоишь. А не в войско, так на городовую службу, вот как я, — Тихон сделал пометку в книге, и перевёл взгляд на Петра. — Теперь детишки…
Мальчишка выпалил единым духом, чтобы никто не успел остановить:
— Пётр Бартошевич, сын Маментиев. И сестра моя Софья, тоже Маментиевна.
Тихон хотел что-то спросить, а Бартош онемел и потерял дар речи, но окончательно вопрос разрешился жалобным голоском Софьи:
— Дяиньки, а Зофа будит скусна? Молоська? И касу будит скусна?
Маментий выдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и кивнул:
— Да, мои это.
— Когда успел-то?
— Да дело-то оно нехитрое…
— Ну, раз так, — на протянутой ладони появились три пластинки на шнурках, но уже серебристые. — Пойдём, провожу. Для семейных служилых у нас особливое опчество.
— Молоська! — Софья поняла, что скоро её будут кормить, и радостно захлопала в ладоши. — И касу! А хьебуска?
Окончательно Маментий уверился в счастливом повороте судьбы только утром, когда увидел задёргавшегося в петле бывшего шляхтича Самыловича из луцкой шляхты герба Мицный Лёв, накануне с ножом в руке вознамерившегося отнять серёжки с крохотными кроваво-красными капельками у юной Софьи Маментиевны Бартошевич.
Вот, значит, она какая, эта жизнь по старине. Это жизнь по Правде!
Глава 2
Жизнь по старине она такая, она многих удивляет, а некоторых заставляет ужаснуться, ибо лишает власти и возможности возвыситься за счёт заслуг многочисленных славных предков. Как теперь жить, если худородные поперёд родовитых лезут, а ты им слова не сказать не моги, ибо чванство чужими деяниями есть грех великий, сравнимый с гордыней, тщеславием и содомией!
Кстати, именно последний пункт отвращал многих недовольных от попыток выражать своё недовольство от возвращения к старине, или от попыток открыто этому воспротивиться. Оно надо, так ославиться и получить анафему персонально от патриарха Евлогия?