Отзвуки эха

Стил Даниэла

— Когда ты собираешься…

Беата не договорила, надеясь, что, может быть, у нее еще будет время попытаться переубедить дочь. Возможно, даже год.

— На следующей неделе. У меня нет причин ждать. Я окончила школу.

Амадея столько времени ждала, чтобы открыться матери, а сейчас все происходило слишком быстро.

— А Дафна знает? — спросила Беата.

Амадея покачала головой. Дафне было только десять, но девочки были очень близки.

— Я хотела сначала сказать тебе. Надеялась, что ты порадуешься за меня, когда привыкнешь

к этой мысли.

Все происходило словно по тому же сценарию, который развертывался в дни перед уходом Беаты из дома. Даже слова говорились те же самые, хотя Беата не угрожала дочери. Просто заклинала хорошенько подумать. Совсем как когда-то Моника. Обе матери считали, что дороги, выбранные дочерьми, слишком тернисты.

Прошлое вновь встало перед Беатой. История повторялась. Связь поколений…

Беата лежала без сна всю ночь, прислушиваясь к отзвукам эха прошлого, воскрешая в памяти ужасную ссору с родителями, сознание своей правоты, тот мучительный день, когда она оставила дом и отправилась в Швейцарию. Вспоминала свою свадьбу, свое безоблачное счастье.

Вот она, суть. Единственно верный аргумент. Каждому человеку суждено следовать своему предназначению, каковым бы оно ни было. Для Беаты вся жизнь была в Антуане. Для Амадеи, возможно, в церкви. И почему они назвали ее так, словно знали все заранее? Любимица Бога.

Уж лучше бы Он любил ее дочь не настолько сильно, чтобы призвать к себе на службу. Но кто это может знать? И кто она, Беата, такая, чтобы судить? И какое имеет право вмешиваться в судьбу дочери и принимать за нее решение? Может, любовь — это и есть готовность жертвовать всем ради детей, позволить им следовать своей мечте?

К утру Беата знала, что не должна останавливать Амадею. Нет. Если дочь приняла неверное решение, она сама это поймет. Для этого у нее есть восемь лет. Амадея всегда может передумать, хотя Беата понимала, что вряд ли это случится. Ее родители, возможно, тоже надеялись, что она оставит Антуана.

Беата никогда не думала, что ее дочь станет монахиней. Антуан, наверное, тоже ужаснулся бы, узнав об этом. Но ведь они были так счастливы! Антуан стал ее судьбой. Судьба же Амадеи — церковь. И теперь у Беаты появилось ощущение, что Антуан не стал бы отговаривать дочь.

Утром, измученная и осунувшаяся, она пришла в комнату Амадеи. Та по лицу матери сразу поняла, что победила, и, затаив дыхание, ждала ее слов.

— Я не буду тебе препятствовать. Я хочу, чтобы ты была счастлива, — с трудом проговорила Беата, с нежностью глядя на дочь. — Поэтому не поступлю с тобой так, как поступили со мной родители. Я благословляю тебя на новую жизнь. Иди своей дорогой, той, которую ты сама выбрала.

Это был щедрый подарок, но и огромная жертва, приносимая Беатой. Но теперь Беата была убеждена, что именно в этом и состоит родительский долг. Пусть ей сейчас трудно: самые важные вещи никогда не даются легко. Именно это и делает их важными.

— Спасибо, мама, спасибо, спасибо!

Глаза

Амадеи просияли почти небесным светом. Она никогда еще не чувствовала такой близости с матерью. Такой глубокой любви к ней.

Женщины обнялись.

Трудным оказался и разговор с Дафной. Она безутешно рыдала, не желая отпускать сестру.

— Мы никогда тебя не увидим, — жалобно всхлипывала она. — Гретхен никогда не встречается с сестрой. Монахини не позволяют! Она не может коснуться сестры, обнять…

Сердце Беаты упало.

— Ничего подобного. Мы обязательно будем видеться. Дважды в год тебе разрешат приезжать, и я смогу протянуть руку сквозь маленькое оконце и коснуться тебя. Кроме того, мы еще много раз обнимемся, пока я дома, и этого нам хватит надолго. — Амадее было жаль сестру, но она не колебалась.

Всю следующую неделю Дафна была безутешна. Амадея тоже грустила, но, по мере того как приближалось время ухода, казалась счастливее.

Надеясь облегчить Дафне расставание, Беата попросила Амадею задержаться на несколько недель, но та покачала головой.

— Будет только тяжелее, мама. Дафна привыкнет. У нее есть ты.

Но Беата не чувствовала себя достойной заменой. Амадея была светом и радостью в жизни их обеих, тем более что после смерти мужа Беата была постоянно угнетена и отдалилась от дочерей.

— Тебе это тоже полезно. Ты сможешь побольше заниматься ею, ходить в кино, парки, музеи. Тебе нужно почаще бывать на воздухе.

Амадея все эти годы заменяла сестре мать, Беата же почти все время проводила в своей комнате. Теперь Беата с трудом могла представить себе, что будет дальше. Наверное, ей пора опомниться и начать жить иначе. Антуана больше нет. Моники тоже. А теперь и Амадеи с ними не будет.

У Беаты было ощущение, что Амадея тоже словно умрет для них, раз они не будут видеть ее каждый день, не смогут дотронуться до нее. Как все это печально…

— А писать нам ты сможешь? — внезапно всполошилась Беата.

— Разумеется. Хотя и буду очень занята. Но постараюсь писать так часто, как смогу.

Амадея словно отправлялась в путешествие. Путешествие длиною в жизнь. Уходила на небо. Вернее, спешила на первую станцию по пути в небо. Беата все еще никак не могла смириться с выбором дочери. Сама она хоть и стала благочестивой католичкой, все же представить не могла я монахиней. Такая жизнь казалась ей полной ограничении, но Амадея, похоже, горела нетерпением поскорее ее начать.

Беата и Дафна провожали Амадею в монастырь. На ней были простое синее платье и шляпа, которую она обычно надевала в церковь. Стоял прекрасный солнечный день, но Беата задыхалась от тоски и горя. Дафна проплакала всю дорогу до монастыря, и Амадея не выпускала ее руки. Выйдя из машины, Беата замерла и долго смотрела на дочь, словно пытаясь наглядеться в последний раз и запечатлеть ее образ в своем сердце. Когда они увидятся в следующем году, Амадея будет выглядеть иначе. И станет уже другой.