Отзвуки эха
Шрифт:
Англичане брали детей в свои семьи иногда целыми группами и обещали воспитывать их, пока ситуация не улучшится и евреи не смогут вернуться в свои дома. Среди прибывших, которых англичане называли «киндер», то есть дети, были даже младенцы. В поразительном порыве великодушия один из Ротшильдов взял на свое попечение двадцать восемь человек и поселил в специально купленном для них доме. Остальные, разумеется, не могли проявить такую же широту, но британцы делали все, чтобы приютить маленьких беженцев и позаботиться о них. Тех же, кто не смог найти приемных родителей, помещали в лагеря и бараки, но пеклись о них столь же трогательно.
С фронтов приходили безрадостные вести. Некоторые просачивались и в монастырь, в основном через
К этому времени мать уже и сама услышали о детском поезде и самоотверженной работе добровольцев.
Но она по-прежнему и слышать не желала о том, чтобы отослать Дафну, твердя, что на это нет причин. В присутствии Дафны они не могли это обсуждать и только превозносили британцев за их великодушие. Две школьные подруги Дафны уже уехали в Англию, и она слышала, что к ним в скором времени присоединятся еще несколько. Пока что они ждали разрешения. Дафна считала, что девочкам грустно расставаться с родителями. Но все понимали, что оставаться было для них просто гибельным.
Беату радовало, что ее старшая дочь выглядит здоровой и энергичной. Очевидно, монастырская жизнь нравилась ей, и только это заставляло Беату примириться с выбором дочери. Но как всегда, время визита истекло слишком быстро. Перед уходом Беата сообщила, что виделась с Добиньи и что те здоровы.
Через две недели после их свидания нацистская Германия оккупировала Польшу, и в тот же день для немецких евреев был введен комендантский час. Им предписывалось быть дома к девяти часам вечера. Зимой это время сокращалось еще на один час. Двумя днями позже Франция и Англия вступили в войну с Германией. Утром от станции отошел последний поезд с детьми. Между воюющими странами были прерваны все отношения. За девять месяцев и два дня работы было спасено десять тысяч детей, что казалось настоящим чудом. Пока последние дети покидали Европу, поляки героически, но безуспешно сопротивлялись нашествию. Через четыре недели Польша капитулировала. История боев за Варшаву вызвала слезы на глазах Беаты.
Еще через месяц евреям было приказано убраться из Вены, а все польские евреи от четырнадцати до шестидесяти лет были посланы на принудительные работы. Ужасы продолжались, и не было им конца.
Учитывая все происходящее, как и то, что Германия находилась в состоянии войны, Рождество выдалось невеселым. Не стал исключением и монастырь, несмотря на ободряющие письма из Голландии, от сестры Терезы Бенедикты. Она писала, что скучает по своим кельнским сестрам и ежедневно за них молится.
В апреле сорокового Амадее исполнилось двадцать три, и мать с сестрой приехали ее навестить. Дафне было уже почти пятнадцать лет. Амадея не могла поверить собственным глазам. Девочка стала настоящей красавицей, точной копией матери в том же возрасте. Амадея тепло распрощалась с родными, немного успокоенная тем, что у них пока все благополучно. Но неделю спустя, к всеобщему ужасу, нацисты оккупировали Данию и Норвегию. В мае была завоевана Голландия, чего никто не ожидал. Теперь сестре Терезе Бенедикте вновь грозила опасность. За обедом сестры только об этом и говорили. Все были в панике. Узнать что-то подробнее было невозможно — письма перестали приходить. Гитлер захватил почти всю Европу. В июне пала Франция.
К тому времени Амадея снова дала обеты.
В октябре немцы вошли в Румынию, ставшую союзницей Германии. В ноябре были наглухо перекрыты входы и выходы в краковское гетто, насчитывавшее семьдесят тысяч, и варшавское, содержавшее четыреста тысяч евреев. Происходящее казалось страшным сном. Но, несмотря на все ужасные события и стремление нацистов уничтожить евреев во всех слоях общества, Беата при встрече успокоила Амадею, сказав, что пока у нее проблем нет. Никто ее не допрашивал. Нигде не всплывали документы, которые могли бы ее обличить. О ее существовании попросту забыли или вообще не знали. Никому не было дела до состоятельной вдовы, живущей уединенно и замкнуто. Амадея снова облегченно вздохнула, узнав, что у матери все в порядке.
Но весной сорок первого, после шестнадцатого дня рождения Дафны и двадцать четвертого — Амадеи, Беата увидела в банке женщину, чье лицо показалось ей смутно знакомым. Они стояли у разных окошек, и сколько Беата ни всматривалась в женщину, она так и не вспомнила, кто это. В этот раз Беата снимала со счета значительную сумму. Она делала это редко, но после приснившегося недавно сна решила, что это неплохая идея. Предварительно она посоветовалась с Жераром Добиньи, и тот с ней согласился. Беата хотела оставить деньги у него на тот случай, если с ней вдруг что-то случится. Тогда Жерар должен был передать деньги девочкам. Жерар не понимал, почему Беата не может оставить деньги в банке, но она всегда казалась ему чересчур нервной, особенно после смерти Антуана, и он был готов на все, чтобы успокоить ее и помочь вдове старого друга. Ион, и Вероника прекрасно понимали, что бедняжка так и не оправилась от удара. Пролетевшие годы оставили на ней свой грустный отпечаток, и в свои сорок шесть она выглядела на десять лет старше.
После посещения банка Беата собиралась сразу же поехать к Добиньи, чтобы отдать деньги на хранение Жерару. Не такая уж большая сумма, но и она поможет девочкам продержаться. Беата даже сочла нужным написать об этом Амадее. Она сообщила дочери, что, если вдруг с ней что-то произойдет, у Жерара Добиньи будут находиться для них с Дафной деньги. Получив это письмо, Амадея тяжело вздохнула. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия, но она тут же вспомнила, что мать вечно беспокоилась о том, что будет с ними, если она заболеет или, не дай Бог, умрет. Теперь же, в обстановке репрессий и страха, мать еще больше нервничала и тревожилась, и ее легко можно было понять.
Женщина, на которую обратила внимание Беата в банке, закончила свои дела одновременно с ней, и обе направились к двери.
— Фрейлейн Витгенштейн! — неожиданно воскликнула женщина, и Беата едва не упала в обморок. Чувствуя, как подгибаются колени, она тем не менее спокойно вышла на улицу. Нужно как можно скорее ускользнуть от этой особы и взять такси!
Сделав вид, что не слышит, Беата шагнула к обочине и подняла руку. Но женщина встала перед ней, широко улыбаясь. И тогда Беата вспомнила. Только теперь она поняла, кто узнал ее, несмотря на разрушительную работу времени. Эта чешка служила горничной в доме ее родителей именно тогда, когда Беата уходила из дома.
— Я знала, что это вы! — торжествующе объявила женщина. — Сначала мне показалось, что это призрак! Ведь ваш отец сказал, что вы умерли в Швейцарии.
— Простите… я понятия не имею… я…
Беата отчаянно пыталась сделать вид, что произошла ошибка. Но женщина явно не собиралась отступать.
— Не понимаю, о чем вы, — холодно бросила Беата, дрожа от ужаса при мысли о том, что кто-то может услышать ее девичью фамилию. Еврейскую фамилию. Нужно немедленно покончить с этой сценой, иначе ее уличат и сошлют в лагерь.