Отзвуки эха
Шрифт:
Полковник Монтгомери объявил Сержу, что это задание было очень удачным и, на его взгляд, они добились несомненных успехов. При этом работу Амадеи можно назвать безупречной, что во многом определило успех всей операции. Серж довольно улыбался.
— Когда мы возвращаемся? — с усталой улыбкой спросила Амадея, уже переодевшись в свою одежду. Словно Золушка, чьи наряды исчезли в полночь! И как ни приятно вновь надеть модные туалеты и жить в «Крийоне», страх опять оказаться в лагере почти лишал Амадею разума. Риск, которому она ежедневно подвергалась
Руперт тоже успел сбросить эсэсовскую форму и вернуть все документы Сержу. После небольших подчисток их еще можно будет использовать, разумеется, с новыми фотографиями. Серж отдал Амадее документы Амели Дюма, а Руперту — паспорт учителя из Арля. Оба знали, что опасная игра продолжается, но она была для них уже привычной.
— Ты голодна? — тихо спросил он Амадею. Та улыбнулась. За это время они привыкли общаться друг с другом, как муж с женой. Похоже, это у них действительно вошло в привычку.
— Не очень. Поем, когда вернемся. Когда мы выезжаем?
— Через два часа.
Монтгомери хотел передать в Англию очередную шифровку.
Без особого шума Амадея и Руперт покинули дом Сержа и вернулись в Мелен на позаимствованной машине. За последние дни они успели вполне освоиться друг с другом: недаром же две ночи спали рядом, как сестра с братом. Он хорошо запомнил ее атласную сорочку, а она — его дурацкую, слишком короткую пижаму. Ничего не поделаешь: человек он высокий, и найти для него брюки по росту — задача нелегкая.
— Ты прекрасно работала, — заметил Руперт на обратном пути. — Просто замечательно. Трудно поверить, что это у тебя первое задание такого рода.
— Спасибо, полковник, — весело ответила Амадея, теперь уже не смущавшаяся в его присутствии.
— Называй меня Рупертом, — попросил он. Они снова перешли на французский, чтобы случайно не обмолвиться, если их остановят. — Кстати, тебе известно, что во сне ты говоришь по-немецки? Это признак настоящего агента. Только он способен даже во сне говорить на языке уроженца той страны, роль которого играет!
Амадее казалось немного странным снова говорить с ним на французском.
— Мне нравится общаться с тобой на немецком, — объяснила она. — Конечно, сейчас этот язык ненавистен многим, но мне напоминает о детстве. Я так давно на нем не говорила!
Ни разу с тех пор, как попала во Францию.
— Твой французский безупречен, впрочем, как и английский! — восхищенно воскликнул он.
— И твой тоже.
У обоих матери были из Германии. Неудивительно, что немецкий был для них родным наряду с французским для нее и английским для Руперта.
— Мне бы хотелось снова работать с тобой, — признался он.
— Не уверена, что у меня хватит храбрости для такого рода работы. Особенно на том уровне, который по плечу тебе. Нервы не выдерживают. Я все время жду, что гестапо меня арестует и отправит в лагерь.
— Весьма нежелательный вариант, — сухо усмехнулся Руперт. — Я рад, что этого не произошло.
— Я тоже, — кивнула Амадея, призвав на помощь все
— О, это были чудесные времена. Я рад, что удалось вывезти столько детей. В моем доме до сих пор живут двенадцать человек.
Руперт сказал это таким тоном, будто речь шла о редком растении или новом радиоприемнике. Словно в том, чтобы предложить крышу над головой двенадцати осиротевшим детям, не было ничего особенного. Он добавил также, что собирается их усыновить. Те же, у кого родители каким-то чудом окажутся живы, после войны вернутся на родину. Правда, шансов на это совсем немного, но решение остается за детьми. Они всегда могут рассчитывать на его поддержку, а если кто-то захочет учиться дальше, он оплатит образование. Но сначала им надо еще закончить школу.
Что за необыкновенный, поразительный человек! Должно быть, судьба не зря свела с ним Амадею!
За последние два дня она могла это понять. Даже в условиях нечеловеческого напряжения, в котором они постоянно пребывали, Монтгомери неизменно оставался вежливым, предусмотрительным, заботливым и добрым. А ведь он все время ходил по лезвию бритвы, и если бы его разоблачили, почти наверняка казнили бы.
— Должно быть, двенадцать детишек в доме — это нечто! — засмеялась она.
— Да, бывает очень весело, — с улыбкой согласился он.
И помогает смягчить скорбь о потерянных жене и сыновьях, хотя рана так и не зажила. Но при виде детских лиц на душе становится легче.
— Чудесные ребятишки. Я говорю с ними по-немецки. Восемь мальчиков и четыре девочки, от пяти до пятнадцати лет. Самую младшую принесли к поезду шестимесячной, вместе с сестрой. Два мальчика постарше — близнецы. Некоторые семьи в Англии могли или хотели принять только одного или двух из целого выводка, но мы старались не разлучать братьев и сестер и искали дома, где бы приняли всех сразу. Некоторых приходилось забирать от приемных родителей, правда, таких случаев было совсем немного. Бедняги страшно тосковали по дому. Но не моя малышка, разумеется. Она, конечно, не помнит настоящих родителей. Для нее семья — остальные дети, ну и я тоже. Настоящая маленькая лисичка с ярко-рыжими волосами и веснушками, — оживленно рассказывал Руперт, и Амадея видела в его глазах истинную любовь. Каким же прекрасным отцом был он, наверное, для своих родных мальчиков!
До Мелена добрались, когда уже стемнело. Тетка Жан-Ива приготовила им ужин. Они ничего не сказали ей про Париж, и она не спросила, где они были. Несмотря на возраст и болезни, старушка многое знала о работе агентов.
За ужином все говорили только о делах на ферме и о погоде, а потом Амадея и Руперт долго беседовали в коровнике, пока он собирался в дорогу.
— Как это ни странно звучит, мне было хорошо с тобой, — неожиданно признался он. — Скажи, а ты скучаешь по монастырской жизни?