OUTSIDE

Ландауэр Исаак

– За что? – жалобно, будто связанная жертва перед убийцей, провыл Максюша.

– За всё. За поруганную мечту – или тебе, гнида, этого мало? Так я ещё добавлю. За крушение идеалов, последнюю ускользающую возможность вернуться в мир, где меня кто-то мог ждать. Или помнить. Или хотя бы не забыть. Я мог будто призрак материализоваться из ниоткуда, позвонить в дверь и надеяться, что застану её одну. Знать, что эта дешёвка давно превратилась в толстозадую визгливую стерву, умеющую лишь терроризировать мужа и пресмыкаться перед детьми, но всё равно надеяться. И, ещё до того, как увижу – поверить. Десять лет трепетного ожидания ты превратил в пустоту, лишив всякого смысла барахтаться дальше. Повторюсь, разве этого мало?

– Как посмотреть, Дим, – гнул обвиняемый прежнюю линию. – Она тебя никогда не рассматривала в качестве подходящего кандидата, а

теперь это… трагическое стечение обстоятельств, – подняв глаза к потолку, он снова выдавал домашние заготовки, – перст судьбы, нарушивший закономерное развитие… – память дала сбой и закончить никак не удавалось.

– Сюжета? – пришёл на помощь истязатель.

– Да хрен его разберет, думаешь, я помню, – сам чуть не разрыдался от обиды Максик. – Говорил же, что со мной надо было ехать. В те очи глядя, уместно ль говорить о бл… – в стенах госучреждения он не решился закончить крамольное двустишие.

– Это что сейчас было?

– Стихосложение, – гордо поведал начинающий поэт, довольный случаю переменить, наконец, тему разговора, – беру у Асата уроки, решил поразить Милку в самое сердце.

– Которого у неё отродясь не было, – усмехнулся, хотя больше сочувственно, Митя. – И как успехи?

– Взял обязательство писать в день по два четверостишия, – засиял Максик, – чтобы на первую годовщину свадьбы – года через полтора, не меньше – хлопотливое дело – все эти приготовления, затем, ты прав, надо сначала предков отправить, съехаться, подарить ненаглядной томик рифмованных криков души в её честь.

– Признаться, неожиданно. Особливо для тебя, уж не обижайся. А коли вдохновения не будет или муза проснётся с утра не в настроении? Талантом, в конце концов, если бог не наделил, какое уж тогда сочинительство…

– Талант, чтобы ты был в курсе, как показывают многочисленные исследования авторитетных западных учёных, вообще понятие несуществующее. Одно название, да и только. Придумали ленивые, чтобы оправдывать своё нежелание действовать. Нету, мол, природного дару, так и хрен ли, спрашивается, задницу на британский флаг рвать. Кстати, оттуда как раз, по-моему, эти учёные. Забыл, но ничего, сохранил в «избранном» статью, подожди, – он засуетился, достал было мобильный, но тут же поспешил убрать назад, – извини, увлёкся совсем, тут же роуминг, а у меня тариф просто хищнический. Но факт сей доподлинно теперь установлен путём исследования коры головного мозга, испускаемых им нейтронов… или электронов, какая, по сути, разница – волн каких-то. Всё замерили и чуть только не через адронный коллайдер пропустили – ни-че-го. Одно сплошное недоумение. Так что, при наличии известной силы воли, – он говорил теперь, не запинаясь, явно воспроизводя из памяти собственные записи – какой вдумчивый сочинитель не ведёт дневника, – всякий результат достигается кропотливым ежедневным трудом, при содействии, не будем отрицать, стимулирующего порядка обстоятельств. В моём случае – известной Вам особы. Кстати, предлагаю тебе тоже книжку, книгу, – поправил себя опытный литератор, – в узилище написать. О быте там, жизненных перипетиях жизни за решёткой, силе духа, несгибаемого под тяжестью всесторонних неприятностей. О том, как, стиснув зубы, сносил все тяготы судьбы, и, заломивши назад руки, мечталось выйти из тюрьмы. Смотри, рифма пошла, – радостно поделился Максюша. – Если будет лень… времени не достанет, – вовремя поправился любимец муз, – опиши мне своими словами, а я уж художественным слогом оформлю. И посвящу тебе или в аннотации упомяну, тут не сомневайся, я порядочная творческая единица.

– Зубы и руки – не рифмуется, – глядя в пустоту, едва слышно ответил Митя.

– Не принципиально, – выпрямился на стуле честолюбивый сочинитель, предчувствуя хвастливую браваду, – части тела, то есть определения неразрывно связанные, а, следовательно, рифма здесь подразумевается, хотя как таковая и условна. Моё собственное, математически доказанное, нововведение в поэзию. Дело в том, что мои предшественники страдали очевидной близорукостью…

– Не рановато ещё? Нововводить…

– Это никогда не поздно. И не рано, – поправился Максим, боясь потерять мысль. – Так вот, отсутствие стратегического взгляда на задачу стихосложения ведёт к рабскому подчинению, разве что белый стих явился попыткой – неудачной, на мой лично взгляд, нарушить гегельмонию… Я, конечно, хотел сказать – гегемонию вездесущей рифмы. А, собственно, для чего она нам, поэтам? Красота слога не должна отвлекать от первопричины, заключающейся в необходимости донести

до окружающих – и вообще до всех людей, нечто важное, заключающееся в собственной точке зрения. Ты ведь не спешишь? – с надеждой в голосе спросил Максик, – а то я лучше запишу, – продолжая шевелить губами, он достал планшет и принялся стучать в него указательным пальцем. – Точке зрения… – закончив вслух, оглядел написанное, кое-где придирчиво хмурясь из-за деталей, но затем, оставшись довольным результатом в целом, снова поднял глаза на собеседника, – ладно, открою тебе врата мысли настежь, к чертям собачьим, посвящу, так сказать, в первопричины и аналы. Я, понимаешь, разработал идеальную схему завладения господством над Вселенной. Сейчас, с твоей помощью, конечно, соображу себе имидж модного читаемого автора, чтобы, значит, публика реагировала на всякую мою новинку. Дело непростое, но я же профи, – указательные пальцы, видимо, в качестве неопровержимого доказательства нацелились, отчего-то, в область паха. – Но это, конечно, промежуточно, – последнее слово явно не убавило двусмысленности. – А цель, она вот: в финале я напишу нормальную такую поэму, которая, по силе воздействия на мозги, окажется такой охренительно умной, что превратится в оружие массового психологического поражения. Почитал и – либо в койку душевнобольного, либо отъезд на метле – то есть, петле. Трали-вали, кошки срали, доходит это дело до Верховного. Так, мол, и так, имеется в наличии такой инструмент, что прикажете делать: повысить и кастрировать или кастрировать и повысить.

– А перевод, – уяснил, наконец, суть эксперимента Дима, – в переводе будет оно так же работать?

– Качество изложения, безусловно, ухудшится, – великодушно смирился будущий владелец мироздания, – но цельность фактуры не потерять и жалким НАТОвским ипохондрикам от пера, к тому же, много ли им, доморощенным западникам, надо той дозы – два предложения и разом нахер лягут.

– На твой?

– На Советский. Союз я первым делом восстановлю.

– Это как?

– Президент ко мне придёт… Ладно, – поморщился Максик, – я приду к президенту – но в назначенное время, и, чтобы там не ждать как пиндосы из Сименса, одиннадцать минут задержки – или я пошёл крушить цивилизацию к е…

– Сименс как раз никогда не ждёт. Видать, со времён огневой юности завербованы.

– Они вообще все наши агенты…

– Ты о ком?

– Оставь. Короче. Пацанам не надо, чтобы я всё крушил, они меня под микитки и в стойло, а у меня здесь и козырь – антидот, противоядие.

Доходчивая херня про то,Как жить на Земле хорошо,Как Ротшильд прав и Шиллер ошибался,Как нас меняют на серенькие подштанники.

– Где рифма? – спасаясь от подступающего идиотизма, снова ухватился за остатки логики Митя.

– Ты же понял, – опустился до ответа Максюша, – вот и оставь надежды всяк… Графоман. Затем я им предлагаю сварганить новое, ещё более мощное оружие, чтобы взрывной волной накрыло уже совсем на хрен всех. Одним манером – хана всему планетарному благолепию.

– Не согласятся.

– Эти да. Но наш, он, знаешь, мужик. С такой нормальной мужицкой придурью, на которой и земной шар при случае объедет по аналогии с какой-нибудь кобылой из телеящика про спорт.

– У него, чтобы ты знал, две дочери.

– Вот незадача, – расстроился Максюша, – такой, понимаешь, якорь и эдакому природному дарованию. Что ж, придётся мне наш гарант конституции, значит, того… Разгарантировать. Объясняю на практике теорию: сообщу им ложный антидот, и когда они эту молитву прочтут, зараз с остальными и подохнут.

– А тебе, прости за нескромность, какое после этого будет… дело… до всего. До всех, раз никого же больше не останется, – против воли перенимал угловатый порядок словосложения Митя.

– Год где-то полыхать всё будет… гореть. Пока не прогорит. Затем выйду на поверхность, а там только я один и есть. Индивидуум.

– И что? – идиотизм рассказчика оказывался заразительным.

– Вот тогда и решу. На данном этапе – не суть.

– Причём здесь суть, что с господством над Вселенной? На развалинах-то человечества?..

– Ах, это… – выдохнул Максюша, – дальше уже дело техники. Последовательное снятие пластов или, наоборот, наслоение, – хитро подмигнул он Мите. – Как считаешь?