Овраги
Шрифт:
— Ну погоди, кутенок! — сказал старик, залепляя ранку листиком лозняка. — Хватай его, Федька!
Отцепившись от лошади, Федор шатнулся, раскинул в стороны руки и пошел на Митю. Митя отбежал саженей на десять, глянул наверх и стал карабкаться на крутой откос. Оказалось, что забираться не так уж и трудно, особенно когда тебя налаживаются схватить за ногу. К услугам Мити были и крепкие мочала травы, и мышиные норки, и выпирающие из глины рябые морды валунов. Федор, не подумав, полез было за ним, но хмельные пары тянули его не вверх, а вниз. После двух неудачных попыток он решил применить более
— Ладно ваньку валять! — приказал ему старик. — Вылазь. Пущай бежит. Мы евоную мамку в заклад возьмем. Верней будет.
Митя замер. Мама стояла внизу и смотрела на него, зажав рукой рот. И вдруг словно кто-то шепнул ему верный и удивительно простой путь к спасению.
— Погоди, мама! — закричал он. — Я сейчас!
Спускаться было сложнее, чем подниматься. Митя стал сползать, притормаживая у попадавшихся под руку валунов. Страх у него пропал начисто. Осталась только ненависть. Старик попытался схватить его. Он увернулся и проговорил, как взрослый:
— В чем дело? Уберите руки. Я не убегу. Нечего меня грязными руками лапать. Я вот он. Дадите постельные принадлежности, пойду к вам. Переночую. Добровольно.
Старик уставился на него, как барбос на божью коровку.
— Подумаешь, испугали, — продолжал Митя. — Пошли. Я не возражаю.
— Глядите-ка, он не возражает! — воскликнула мама. — А я возражаю!
— Будешь возражать, хуже будет, — сказал старик.
— А вы не стращайте. Мы в Советском Союзе живем. И ты, мама, не бойся. Ничего они с нами сделать не могут.
— Гляди, герой нашелся! Никуда ты не пойдешь, не выдумывай.
— Не трожь меня, мама. Пусти руку. А то укушу. Бери барашка и ступай… За меня не переживай. Они меня не тронут. Пусть только посмеют. Ступай, понимаешь…
Так он говорил, а ловя ее взгляд, молча внушал: «Я пойду с ними, а ты беги обратно, к милиционеру. Он наверняка прибыл домой. Расскажи, что тут творится. Про старика скажи». Милиционер прискочит на своем Фугасе, арестует злодеев, даст справку, и будет полный порядок. Все было до того просто, что и объяснять не надо.
Но Клаша до того растерялась, что не улавливала Mитиных мыслей. Она стремилась только к тому, чтобы заслонить сына от беды, вызволить его из вражеских лап, не допустить, чтобы злодеи измывались над безвинным ребенком.
И, когда подошел Федор, она сбила его с ног, кинулась к Мите и дико завопила:
— Караул! Спасите!
— Заткни зевло, сука! — Старик, широко размахнувшись, ударил ее в ухо. Она зашаталась и, падая, прижала к себе Митю.
— Мама, погоди… Мама, послушай, что скажу… — говорил Митя, пытаясь выползти из-под матери. Но в ее нежных руках обнаружилась такая цепкая, судорожная хватка, что он ничего не мог сделать.
Их били ногами. Как только Митя по-черепашьи пытался высунуться, тупые подкованные носы сапогов лупили его по рукам, по плечам, по чем попало. Только ватная ушанка немного приглушала удары по голове.
Раза
Опомнившись, он не увидел ни старика, ни Федора, ни лошадей. Какие-то люди хлопотали вокруг мамы.
Милиционер Моргунов, не сходя с коня, писал что-то на планшетке и подзывал одного за другим расписываться.
Клашу привезли домой на телеге.
Врач велел ей лежать и не шевелиться. Она кашляла кровью, а Митя все время утирал ей лицо полотенцем.
За сутки она несколько раз умирала и оживала.
На второй день, когда папа побежал к мороженщику за льдом, она, собрав последние силы, шепнула:
— Береги отца. Пропадете…
И потеряла сознание. Минут через пять очнулась и добавила:
— Пропадете вы друг без дружки.
Перед ужином кровь перестала идти и Клаша умерла окончательно.
Нo Митя не верил в это, пока ее не похоронили.
ГЛАВА 5
ШЛЯПА С ОПУЩЕННЫМИ ПОЛЯМИ
Сразу после похорон Митя ощутил себя вознесенным высоко над коловращением жизни. Все, что прежде казалось нужным и важным, само собой разумеющимся, стало далеким, мелким, лишенным смысла: странным был стук в дверь, нелепыми — громкие гудки автомобиля, глупыми — споры жильцов на кухне. Зачем они шумят, о чем хлопочут? Неужели не понятно, что умерла мама.
А у папы от горя высыпали, как у маленького, веснушки. И он сердился, когда почтальон приносил адресованный маме журнал «Работница».
Однажды он пришел повеселевший.
— Гляди, чего я для нашей мамки сообразил, — сказал он, доставая из брезентового портфеля рамку, сплетенную из латунных трубок. — Карточку увеличим, застеклим, и тогда она… тогда она снова…
В горле у него заклинило. Он отвернулся и стал глядеть в окно. А Митя побежал подогревать суп.
Между тем время шло. Прошла вторая неделя, третья. Вздыхать за спиной Мити перестали, учителя снова принялись вызывать его к доске и попрекать за кляксы, словно никто у него не помирал. Скорбь притуплялась, и чем больше она спадала, тем явственней в душе Мити обнажалось сознание вины. Так по весне, когда подходит к концу паводок и река укладывается в привычное ложе, постепенно открывается взору сморщенный башмак, наполненный илом, книга с отлипшим переплетом, раздувшиеся мышиные тушки и прочая мерзость, вчера еще скрытая мутной толщей воды. Так постепенно Мите стала открываться истина: в смерти матери виноват он.
Митя хорошо помнил то место, где он это понял отчетливо. Это было на углу Советской улицы и Успенского переулка. Шел сильный дождь, и он прятался под навесом витрины.
Когда было особенно худо, у него вошло в привычку разговаривать с покойной мамой. Вот и тогда, когда по тенту постоянно стучал дождь, он спросил: «Скажи, мама, если бы я не растрепался в Атамановке про заградительный отряд, ты была бы сейчас живая? Это правда? Я знаю, что ты говорить не можешь. Но ты же рядом, ты слышишь меня. Так подай знак, хоть какой-нибудь знак, чтобы я понял».