Овраги
Шрифт:
— Не в том дело. Мы убежим, а с тебя спросят.
— Обо мне речи нет. Схоронюсь. Ихняя заваруха больше суток не протянет. Там с Петром запятая вышла. Они его атаманом поставили, а он убег.
— Кто они? — спросил Барханов.
— Кто их знает. У них, вишь, штаб гдей-то секретный. Туда Дуванов касательство имеет. Смеялся, что у них свержение самодержавия: Петра великого с поста скинули.
— Небось заповеди не выполняет, — вставил Барханов.
— Кто их знает, за что. Он с ними вроде подрался, да сгинул. Чего ему ждать? Глядишь, завтра
— Шуму не будет, — проговорил Барханов. — Обещаю. Ступайте домой… Да, а как вы замок отомкнули?
— Так ведь я его вешал, — игриво сощурился Кабанов, — а у замка завсегда два ключа… Мне идти?
— Минуточку, — остановил его Барханов. — С вами выйдет товарищ Платонов. А меня и секретаря комячейки вы запрете.
— Как запру? — разинул рот Кабанов.
— Так, как было. На замок.
Роман Гаврилович хотел что-то возразить, но Барханов остановил его вопросом:
— Оружие при вас? Нет? Следовательно, остаться при секретаре ячейки придется мне. А вы скачите в район. Доложите обстановку. Все. Споры отставить… Итак, гражданин Кабанов, с вами выйдет товарищ Платонов. Вы нас запрете и ему отдадите ключ. Подождите. Вам придется задержаться на посту до прихода Тимофея.
— Не-е, здесь я стоять не стану!
— Нехорошо, гражданин Кабанов. Вы же Тимохе обещали.
— Да на что вам-то здесь оставаться?
Кабанов глядел скорбным взглядом мученика, хоть на божницу ставь.
— Неужели непонятно? Нам, а по-моему, и вам важно, чтобы Тимофей возможно дольше не поднимал паники. Ну, пока. И, пожалуйста, тише.
Так и порешили. Нацепив замок, Роман Гаврилович спросил:
— На один оборот было замкнуто или на два?
— На два, — вздохнув, ответил Кабанов.
— И мы запрем на два… Спасибо, Гордей Николаич. До скорого свиданья.
Погода меж тем портилась. Холодный северный ветер гнал поземку. Кое-где по-ночному, безадресно брехали собаки.
Прежде чем бежать к Пошехонову, Роман Гаврилович направился домой. Надо было надеть под пальто теплый жилет, сменить рваные домашние чоботы на добротные бурки, взять наган и предупредить Катерину, чтобы заперлась на все замки.
Деревня притаилась. Редко где горел свет. За изгородью конюшни мерцал кочующий огонек. «Пошехонов на трудовом посту, — обрадовался Роман Гаврилович, — сперва прикажу готовить подводу, а потом забегу домой».
Выслушав председателя, заведующий конюшней заторопился, повесил «летучую мышь» на деревянный костыль, косолапо побежал к стойлу и, гордясь, вывел когда-то принадлежавшего Чугуеву коня.
Гнедой жеребец с белым ромбом на лбу дружелюбно трогал храпом плечо Пошехонова. И было непонятно, кто кого ведет: конюх коня или конь конюха.
— Подержи его, Роман Гаврилович, — сказал Пошехонов. — Хомут вынесу.
Почуяв чужую руку, Гнедок слегка дернулся. Но повод был натянут властно, и конь ограничился тем, что,
Пошехонов прибежал с хомутом под ручку, нежно ругнул балованного любимца и принялся надевать перевернутое вверх клещами, латаное-перелатаное изделие колхозного шорника на королевскую шею коня.
— Конь-то чугуевский, да сбруя вавкинская, — горестно заворчал он и осекся, увидев, что у изгороди остановились два всадника. Один, похоже, зампред исполкома Горюхин. Второй, высокий, стройно сидевший в седле, — чужак.
Роман Гаврилович заметил их еще раньше и отступил за крыло ворот.
— Куда, мужичок, собрался? — крикнул высокий.
— Да я вот… Я никуда… Запрягать, — заводя коня в оглобли, откликнулся Пошехонов, — приказали…
— На ночь глядя? Кто приказал?
Роман Гаврилович глядел в щель. Голос казался ему странно знакомым. Если бы высокий произнес еще несколько слов, Роман Гаврилович был уверен, что узнал бы его.
Но в этот момент возникла пауза. Пошехонов подыскивал наиболее безобидную кандидатуру.
— Кто же? — повторил высокий.
— Вавкин, кажись… — нашелся Пошехонов. — Ну да, Вавкин.
— Бывший председатель колхоза, — предупредительно и, можно сказать, подобострастно пояснил Горюхин.
— Большевик? — спросил высокий.
— Кажется, да. Недалеко проживает. Изволите проехать?
Они тронули коней и стали опускаться в овраг.
— Кто это? — спросил Пошехонов.
— А я почем знаю, — сердился Роман Гаврилович. — Давай быстрей… Вавкин, Вавкин… Почему Вавкин?.. Не мог назвать кого-нибудь, кто подальше живет.
— А кого? Тебя поминать? Петьку? — отвечал Пошехонов, разминая задубевшие на морозе гужи. — У Емельяна сотрясение в мозгах. А больше кто мне приказать может? Данилушка?
Он цеплял в недоуздку карабины вожжей, когда из-за оврага снова появились два всадника.
— Ну все? — торопился Роман Гаврилович. Заехать домой не удавалось.
— Обожди, сенца подкину.
— Ладно. Хватит сенца. Все?
— Все. Обожди-ка. — Пошехонов кнутовищем выковырнул из копыта коня льдинку. — Теперича все. Не пужай его кнутом, будь добрый. Вожжой понужай, он и побежит… Кнутом не бей… С богом!
Роман Гаврилович схватил вожжи, направил Гнедка за конюшню, чтобы выехать на дорогу задами, и упал на ходу в дровни.
Гнедок благополучно миновал дырявый мост через Терешку и полетел напрямик к большаку. Послышался негромкий пистолетный выстрел, первый выстрел в Сядемке со времен гражданской войны.
Мела пурга. Стреляли, видимо, из дамского пистолета. До Романа Гавриловича слабая пулька не долетела.
ГЛАВА 22
ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ УСПЕХОВ
Вечером к Платоновым прибегла Фрося узнать, не видела ли Катерина ее мужа, Петра Сидоровича.
Была она издерганная, умученная, но перед визитом к председателю нацепила дутые бусы и забелила синяки на лице.