Озабоченный
Шрифт:
На пост с утюгом в руке, к сожалению современным, лёгким, встала уже не напуганная девочка, а взволнованная женщина. Встала, как и была, голой, пребывая не в ужасе, а испытывая крупное, колотящее беспокойство.
«Похоже, приказы лучше действуют на тело, а «ну, пожалуйста» на голову», - мелькнула мысль, отвлёкшая от лихорадочного поиска выхода.
Внезапно раздался перелив дверного звонка, заставивший нас вздрогнуть.
Люба, взрослая женщина, уставилась на меня, подростка, ожидая решения, взваливая ответственность на мои хрупкие
– Любонька, успокойся, ну, пожалуйста. Смой кровь, оденься и открой дверь, но никого не впускай, а сама в подъезд выйди, даже если там полиция.
– И что сказать?
– поинтересовалась спокойным голосом. – Но это наверняка соседи на шум прибежали, полиция не успеет так быстро… хоть бы не вызвали! – сказала, не глядя в зеркало трогая липкие волосы.
– Скажи, что всё нормально, с любовником порезвились, что больше не повторится… что ты как маленькая, иди уже! Вон, снова трезвонят, - я говорил, вооружившись утюгом и подсаживаясь ближе к голове поверженного противника. Одеться, если честно, попросту забыл.
Люба, со словами «иду, иду, кого чёрт несёт» зашла в ванну и уже в халате направилась на встречу, надеюсь, действительно с соседями. Но и о полиции думалось уже более спокойно – сразу не прибьют, а потом, если что, выкрутимся.
Свет из коридора осветил поле сражения. Прикроватный коврик был куда-то сбит, пол усыпан осколками бело-золотого фаянса, лужи и брызги тёмно-бордовой жидкости, и лежащий на боку белобрысый мужик, примерно сорокалетний, со стрижкой под военного. Лужа под его головой местами схватилась кусками, спеклась и более не прибывала.
– Еле отвязалась, - произнесла Люба, вернувшись минут через двадцать – я успел не на шутку обеспокоиться. Устало села на кровать и продолжила.
– С трёх квартир набежали. Слышал бы, кем меня только не обзывали… репутации моей конец. – Заключила без объяснений. Впрочем, без особого сожаления.
– А что он?
– Дышит, не шевелится. Подержи утюг, я оденусь.
– Решил, что будем делать, мужчина? – спросила, пока я одевался, предварительно сбегав обмыться холодной водой.
– Тебе решать, - переложил я ответственность.
– Ты его вроде как любишь…
– Мне?! – испугалась Люба. Глаза её полезли из орбит как у краба, заставшего кита за сношением с камбалой. – Ой, он же кровью истекает… - отвлеклась намеренно, решение принимать не желая.
Кровь прибывать давно перестала, но…
– Да, согласен, в больницу бы его. Кто его знает, может кость треснула. Хотя она у него сплошная, сквозь всю башку… ну, так как? – странно, но мой страх улетучился, будто не бывало. Происходящее здесь и сейчас скорее тонизировало, чем пугало.
– Я… я… я не могу! Не могу… - на глаза навернулись слёзы, плечи затряслись, и вся она будто сломалась. Как рессора, на которую давят, увеличивая нажим, не выдерживает, лопается в хлам. Люба опустилась на пол и заревела,
Я хотел было успокоить её насильно, через «ну, пожалуйста», но передумал. Пусть девочка выплачется. Мне показалось, что я старше её на целый век.
– Я так испугалась, - говорила сквозь всхлипы. – Это не он, не мой Боря… мой так бы не смог… - и снова зашлась в рыданиях. – А тут тело само, не слушаясь… я не хотела, я боялась! Боже, пусть это окажется сном…
– Что, так и дала бы меня забить? – в ответ услышал усиливающийся рёв. – Ну-ну, что ты, я не в обиде, - успокаивал, как мог. Как получалось.
– Это я, я виновата! – воскликнула вдруг. – И ты, ты тоже! Свалился на мою голову, как снег в жару, а всё так хорошо было! – плач подходил к завершению. Истерика прошла на редкость быстро. – Жила – не тужила, любила… как получалось… как умела…
Боря вдруг простонал и перевернулся на спину. Я только сейчас учуял, как от него разило! Как из винной бочки, не меньше.
– Ой! – слёзы высохли мгновенно, Люба вся подобралась.
– По-прежнему любишь его? – я подстегнул события.
– Такого – точно нет! Но он другой, поверь мне! Ты его не убьёшь? – спросила со страхом, хватая меня за предплечье своей левой рукой. Правой крепко держала утюг.
Странно, но такая мысль у меня даже не мелькала. Любе не ответил, а наоборот, спросил.
– А как он вообще здесь оказался? Ключи у него были? – она отрицательно замотала головой и в испуге закрыла себе рот кистями рук, словно побоялась что-нибудь выкрикнуть. На правой ладони по-прежнему болтался утюг.
Я похлопал по карманам куртки и вытащил два комплекта ключей. Показал Любе оба. Удивлённо подняв брови, женщина кивнула на один набор.
– Хм. А он у тебя кто? – Я включил верхний свет и внимательно рассмотрел ключи. Не специалист, конечно, но на одном проглядывались следы вроде бы от напильника. Или надфиля, не знаток.
– Командир роты ВОХРа… Приборный охраняют… зарплата хорошая, шубу мне норковую дарил… ой! – и опять зажала рот ладошками. На глаза Бориной любовницы стали наползать слёзы.
– И кулончики с серёжками тоже? Денежки от семьи отрывал, детишек голодом морил? – ухмыльнулся я и ещё подлил масла.
– Жулик он, я тебе скажу, а не честный гаишник, как в Нашей Раше.
Учительница заплакала совсем открыто, не стесняясь. Уткнулась в сильное плечо одиннадцатиклассника, ища утешения и защиты.
– Но-но, не хнычь, решим твой вопрос, - успокоил женщину совсем по-взрослому.
– Он и твой тоже! – напомнила Люба с внезапной злостью. Слёзы высохли чуть ли не мгновенно, лицо полыхнуло ненавистью. От любви до оной действительно один шаг. Даже шажочек.
– Не-а, только твой. Я ушёл и всё, нет меня, а ты останешься.
Я, разумеется, блефовал. Просто так, чтобы оттянуть исполнение опасного решения, которое уже принял.