Ожерелье королевы

Дюма Александр

XVIII

МАДЕМУАЗЕЛЬ ОЛИВА

В это время господин, указавший присутствующим на мнимую королеву, подошел к одному из зрителей, жадно смотревших на происходящее, одетому в потертое платье, и хлопнул его по плечу:

— Какой прекрасный сюжет для статьи вам, журналисту!

— Как это? — спросил тот.

— Хотите знать вкратце ее содержание?

— Пожалуйста.

— Вот оно: «Об опасности родиться подданным страны, где королем управляет королева, которая любит кризисы».

Газетчик рассмеялся.

— А Бастилия? —

спросил он.

— Полно! Разве не существует анаграмм, с помощью которых можно провести всех королевских цензоров? Позвольте вас спросить, может ли когда-нибудь цензор запретить вам рассказать историю принца Илу и принцессы Аттенаутны, властительницы Цанфрии? Что вы на это скажете?

— Да, это превосходная мысль! — воскликнул увлеченный его словами газетчик.

— И могу вас заверить, что статья, озаглавленная «Кризисы принцессы Аттенаутны у факира Ремсема», будет иметь большой успех в салонах.

— Я того же мнения.

— Так идите же и изложите нам все это, нисколько не стесняясь в выражениях.

Газетчик пожал руку неизвестному господину.

— Могу я вам послать несколько экземпляров? — спросил он. — Я сделаю это с большим удовольствием, если вы будете столь любезны назвать мне свое имя.

— Конечно. Мысль о статье приводит меня в восхищение, и в вашем исполнении заметка будет иметь успех, выиграет на все сто процентов. В скольких экземплярах вы обыкновенно печатаете ваши маленькие памфлеты?

— В двух тысячах.

— Окажите мне услугу.

— Охотно.

— Возьмите эти пятьдесят луидоров и прикажите выпустить в свет шесть тысяч экземпляров.

— Как, сударь? Вы меня совершенно облагодетельствовали! Позвольте мне, по крайней мере, узнать имя такого великодушного покровителя литературы.

— Я сообщу вам его, когда через неделю пришлю к вам за тысячью экземпляров по два ливра за каждый. Согласны?

— Я буду работать день и ночь, сударь.

— И смотрите, чтобы статейка вышла забавной.

— Весь Париж будет хохотать до слез, кроме одной особы.

— Которая будет плакать кровавыми слезами, не так ли?

— О сударь, вы очень остроумны!

— А вы слишком снисходительны. Кстати, пометьте, что напечатано в Лондоне.

— Конечно, как обыкновенно.

— Сударь, остаюсь вашим покорным слугой.

И дородный незнакомец простился с газетным писакой, который, со своими пятьюдесятью луидорами в кармане, тотчас же умчался с легкостью зловещей птицы.

Незнакомец остался один, или, вернее, без собеседников, и в продолжение еще некоторого времени рассматривал молодую женщину, лежавшую в зале кризисов; ее экстаз сменился состоянием полного бесчувствия и неподвижности, между тем как женская прислуга, приставленная к дамам, подвергавшимся таким припадкам, целомудренно приводила в надлежащее положение ее несколько нескромно приподнявшееся платье.

Он заметил тонкие и дышавшие чувственной негой черты красивой молодой женщины и благородную грацию ее позы во сне.

— Положительно, — сказал он, отходя, — сходство поразительное. Провидение, создав его, имело свои цели;

оно заранее вынесло свой приговор той, на которую эта женщина так походит.

В ту самую минуту, как он мысленно делал это заключение, молодая женщина медленно приподнялась с подушек, опираясь на руку соседа, уже вышедшего из состояния экстаза, и принялась приводить в порядок свой значительно пострадавший туалет.

Она слегка покраснела, увидев, с каким вниманием на нее смотрят присутствующие, вежливо и кокетливо отвечала на серьезные и вместе с тем приветливые вопросы Месмера и затем, потянувшись своим красивым телом, как просыпающаяся кошка, направилась через все три гостиные к выходу, не пропуская на ходу ни одного из взглядов, бросаемых на нее присутствующими, среди которых одни были насмешливые, другие страстные, третьи недоумевающие.

Но особенно удивило ее и даже заставило улыбнуться то, что, проходя мимо одной группы, о чем-то шептавшейся в углу гостиной, она вместо игривых взглядов и смелых любезностей заметила отвешиваемые ей поклоны, настолько почтительные, что ни один придворный не смог бы более церемонно и строго приветствовать французскую королеву.

В действительности эта недоумевающая и почтительная группа была наспех собрана тем же неутомимым незнакомцем, который, спрятавшись сзади, говорил вполголоса:

— Как бы то ни было, господа, это все же французская королева; поклонимся ей, поклонимся ниже.

Маленькая особа, предмет такого почтения, миновала между тем не без некоторой тревоги последнюю прихожую и вышла во двор.

Там ее утомленные глаза стали искать фиакр или портшез; но она не нашла ни того ни другого. Постояв минуту в нерешительности, она уже поставила свою маленькую ножку на мостовую, как к ней приблизился высокий лакей.

— Ваша карета, сударыня! — сказал он.

— Но, — возразила молодая женщина, — у меня нет кареты.

— Вы изволили приехать в фиакре?

— Да.

— С улицы Дофины?

— Да.

— Я отвезу вас туда, сударыня.

— Хорошо, отвезите, — сказала молодая особа с совершенно непринужденным видом, испытав разве на одну минуту чувство некоторого беспокойства, которое неминуемо вызвало бы во всякой другой женщине такое неожиданное предложение.

Лакей сделал знак, и тотчас подкатила элегантная карета и приняла на свои подушки особу, стоявшую у двери. Затем лакей поднял подножку и крикнул кучеру:

— На улицу Дофины!

Лошади быстро помчались. Доехав до Нового моста, маленькая особа, которой пришелся очень по вкусу такой способ передвижения, как говорил Лафонтен, пожалела, что живет не у Ботанического сада.

Карета остановилась. Подножка опустилась, и тотчас же хорошо обученный лакей протянул руку за общим ключом, из тех, с помощью которых возвращались домой обитатели тридцати тысяч разделенных на квартиры парижских домов, где не было ни швейцара, ни привратника.

Лакей открыл дверь, чтобы избавить от этого труда ручки молодой особы; затем, как только она вступила в темный подъезд, он поклонился и закрыл за ней дверь.