Ожог
Шрифт:
Толя в священном ужасе взирал на банку. Перед ним открывались бескрайние, как дифтерийные сны, перспективы. Какой простор! Какая система зеркал! Там, в коридорах бесконечной жизни, стоит, расставив ноги и заложив за спину кулачища, старый обитатель «Крыма», матерый чефирист Фон.
– Ну, чего ты, Фон? Пей от души! Из-за газеты поглядывал лукавый порочный глазик важного партработника. Высокий Пост перемигивался с Шилом. Чефир был тягуч, горяч, сладок и горек одновременно. Вдруг перехватило горло и закружилась голова. Банку подхватил Шило.
Потом зеркальные дифтерийные палаты разъехались, и я оказался в уютном милом тепле, в прелестнейшей
– Ты, свежачок! Чефиру, что ли, шарахнул?
Пустые вопросы. Черная прядь Артемиды падает на синий глаз. Ленкой меня зовут, Ленкой. Вздор! Вы, губы Артемиды, как вы влажны! Как вы жадны, прелестные губы! Шелест ветра. Занавеска? Вздор! Шелест средиземноморского ветра. Не бойся, дурачок, нас никто не увидит. Где он там у тебя? Вздор – юноши Эллады ничего не боятся! Берите его, если он вам нужен, больше у меня ничего нет, Артемида! А мне, дурачок, больше ничего и не надо. Вздор, Артемида! Простите, но вы лепечете вздор! Где ваш колчан, где стрелы, где волшебные звери Барсик и Шарик, устрашающие гигантов? Как, Артемида, вы взбираетесь на меня? Вас прельщают лавры амазонок? Вы храбрая всадница, Артемида, а вот эта кривая улыбка вам не к лицу. Ленка меня зовут, Ленка. Что ты бормочешь, дурачок? Покажи-ка мне его, ну, дай-ка я на него погляжу, на родненького.
В шалаш Артемиды вползли трое: Емельян Пугачев, Ринго Кид и Враг Народа. Последнего нельзя было не узнать: темно-серый костюм с отглаженными лацканами, галстук, жилет, английские шпионские усики, холодные глаза – типичный враг народа.
– Я вас узнал, Враг Народа! Но вы не смущайтесь, я сам по происхождению враг народа. Я люблю свой русский народ и его врагов. Яблоко от яблони недалеко падает. Кадры в период реконструкции решают все. Входите и не смущайтесь, вы, Емельян, вы, Ринго, и вы, любезнейший Враг Народа. Приветствую вас в шалаше Артемиды. Искренне. Анатолий фон Штейнбок, эсквайр.
Гурченко, Филин и Инженер переводили взгляды с Ленки Перцовки на мальчишку фон Штейнбока, который в незаправленных еще штанах валялся в углу Ленкиной «фатеры» на лоскутном одеяле.
– Ты, Ленка, у меня допляшешься, – с затаенной тоской сказал Филин.
Перцовка оскалилась в хулиганской улыбке:
– А я чо? Это его Шило угостил.
– А ты чего с ним делала?
– А чего я делала, это без разницы. Я чистая, вчерась проверялась, а с сифилитиками ничего общего.
– Я тебе нос откушу, – тоскливо и нестрашно пригрозил могущественный Филин.
На Саню Ленкины бандитские чары не подействовали. Он попросту залепил ей сокрушительную пощечину и спросил:
– Есть за что?
Ленка Перцовка на пощечину не обиделась, а только улыбнулась Сане глазами из-за острого плеча. Она поправила
– Послушайте, вы, дети подземелья…
Инженер с неприятной улыбкой оглядел присутствующих. Толя не без оснований назвал его Врагом Народа. Он действительно был во вражде с народом и всю свою сознательную жизнь активно и деловито боролся против народа, то есть против любимых народом «батьков» и против любимой народом системы единодушия. Среди колымского лагерного люда были и такие невероятные люди – участники настоящих, а не сочиненных НКВД заговоров и оппозиционных групп. Эти редчайшие люди, как правило, приспосабливались к неволе гораздо лучше, чем бесчисленная армия «невинно пострадавших».
– Послушайте, дети подземелья, – заговорил Инженер пренеприятнейшим голосом, – ваши оперные сцены разыгрывайте без меня. У меня всего пятнадцать минут. Вряд ли будет полезно для дела, если облава выловит в тепловой яме вместе с урками и проститутками помощника главного механика Нагаевского порта. Давайте к делу. Итак, мы установили, что после выгрузки этапа команда «Феликса» начинает жрать спирт и бдительность на борту значительно слабеет. Вопрос стоит так: брать пароход с пирса или проникнуть на борт и взять его уже в море? Между прочим, вы уверены, что пацан спит?
– Кемарит свежачок. – Ленка погладила Толю по волосам.
Я спал или не спал, но что-то видел, во сне ли, наяву ли, в будущем или в прошлом. Я где-то стоял, куда-то бежал, на чем-то ехал, зачем-то лежал под стеклянной стеной, за которой группа страшных людей замышляла дерзкий захват теплохода «Дзержинский» для бегства в Америку.
Я оглянулся в тоске на свою родину и увидел выжженный солнцем асфальтовый двор и белую стену, вдоль которой шла рыжеволосая женщина в ярчайшем сарафане. А я стоял в тени мелколистой акации и чувствовал, как рядом шлепает о бетонную набережную усталое море. Море устало от набегов на берег, а кипарисы устали от фотосинтеза и еле шевелили усталыми верхушками. Я никогда прежде здесь не был, но знал, что это моя усталая родина. Все вокруг устало, и только лишь эта женщина была бодра и шла быстро по раскаленному асфальту, небрежно отмахивая на ходу тяжелые рыже-пегие волосы и выбрасывая из босоножек мелкие камушки и морща нос и улыбаясь с вызовом, с дерзостью, с хулиганством кому-то невидимому; как будто бы мне, как будто бы Алиса…
Когда-нибудь мне будет сниться ее бедро под моей рукой. Выясняется, что зековоз с гордым именем рыцаря революции был раньше голландским кабелеукладчиком и мирно себе укладывал кабель в Атлантику, покуда наши братья по классу, германские наци, не взяли его в плен. Потом уже Черчилль или Трумен, а может быть, маршал Бадольо подарили его как военный трофей нашему рыжему таракану в обмен на табун донских скакунов. Ну, а у тараканища главная забота – зеки: голландец-кабелеукладчик стал польским выродком-зековозом.
Во сне, или на шахматной доске, или на песчанных откосах детства среди сосновых лесов, так нежно освещенных тихой зарей, а может быть, и в сыром папоротнике, в кротовых норках передо мной открылся весь план заговорщиков, врагов родины, народа и УСВИТЛа.
У них есть оружие. Они пустят его в ход. Мирные, ничего не подозревающие вохровцы попадут вместо любимого Ванинского порта в Иокогаму или Сан-Франциско, и там, вместо родных покорных зеков, их будут ждать агрессивная военщина, дурманная кока-кола, жвачка-отрава и шумовая музыка джаз.