Пациент мафии

Серегин Михаил Георгиевич

Он засмеялся, но веселого в этом смехе было до обидного мало.

Я собирался еще кое-что спросить, но Васильев просто пожал мне руку, давая понять, что разговор окончен, а Чернихин тут же заторопился и увел меня с поля. На автомобильной стоянке его ждал вишневый «жигуленок», забрызганный грязью, – видимо, хозяин его отмахал накануне не один километр по мокрым дорогам.

Чернихин широким жестом предложил мне садиться. Я машинально поискал взглядом автомобиль Марины, но его уже не было на стоянке. Вздохнув с сожалением, я уселся на переднее сиденье, и мы поехали.

Чернихин

вел машину легко и как бы шутя – насвистывая сквозь зубы и поглядывая в мою сторону с веселым интересом. Я был погружен в свои печальные размышления, и некоторая снисходительность в поведении опекающего меня офицера раздражала.

– Вы, наверное, огорчены сегодняшним проигрышем? – заметил я сочувственно.

– Почему вы так решили? – удивился Чернихин. – По-видимому, у вас не слишком радужное настроение, если вы думаете, что пустяк может принести огорчение?

Он был проницателен, этот простоватый на вид малый.

– Вообще-то мое посещение клуба преследовало сегодня совсем иную цель, – продолжал Чернихин. – Просто ребята попросили сыграть за них… А вы любите пейнтбол?

– Понятия не имею, – хмуро сказал я.

– Заразительная вещь, – заметил Чернихин. – Наверняка вам понравилось бы. Эта игра, по-моему, подходит вашему характеру.

– Откуда вам известно, какой у меня характер? – резонно возразил я.

– Нетрудно догадаться. Я в курсе вашей эпопеи, – усмехнулся Чернихин.

Мне оставалось только промолчать. Кажется, все дальнейшее будет происходить без моего участия, а мне придется только отвечать на вопросы. Видимо, у меня был такой несчастный вид, что Чернихин, притормаживая на перекрестке, чтобы пропустить поток машин, вдруг произнес как бы между прочим:

– Да не расстраивайтесь вы так! Александр Федорович уверен, что неприятностей у вас не будет… А он, знаете ли, редко ошибается…

Слова его звучали достаточно двусмысленно – я предпочел бы, чтобы разговоры о моих неприятностях вообще не возникали. Мой наивный расчет предполагал, что эти самые неприятности я уже передал Васильеву – как эстафетную палочку.

Однако я ошибался – новые неприятности уже вставали из-за горизонта, как туча, наполненная дождем и градом. Едва мы подъехали к воротам больницы, как сразу же попали в поле зрения работников милиции, которые о чем-то беседовали с охраной. Наши бравые охранники выглядели непривычно возбужденными и расстроенными.

Документы на проходной проверяли уже не они, а посторонние люди в милицейских погонах. Удостоверение Чернихина произвело на милицейского капитана двойственное впечатление – он козырнул и с кислым выражением на лице сообщил:

– Я должен доложить о вас.

– А что здесь случилось? – поинтересовался Чернихин.

Капитан махнул рукой и взялся за телефон.

– Следователь вас проинформирует! – сказал он и сообщил в трубку: – Борис Андреич, тут товарищ из ФСБ и еще врач… Ладыгин его фамилия. Я направлю их к тебе… Ага, встретишь, да?

Капитан поднял на нас глаза и жестом предложил проходить.

Нас действительно встретили – почти на пороге, –

и что это была за встреча! То есть Чернихин ничего, конечно, не заметил, а я пребывал в состоянии, близком к шоковому. В вестибюле нас ожидали два Бориса – уже знакомый мне следователь Чичибабин, лицо которого было таким же кислым, как у милицейского капитана, и заместитель главного врача Борис Иосифович Штейнберг, который посмотрел на меня, точно лев, которого долго дразнили и он окончательно потерял терпение.

– Ладыгин! – произнес он рыкающим голосом. – Вы проявили инициативу, госпитализировав гражданку Казарину?

– Минуточку, Борис Иосифович, – деликатно прервал его следователь. – Очень удачно, что Владимир Сергеевич оказался здесь. Мне хотелось бы побеседовать с ним по свежим, так сказать, следам…

Штейнберг с большим сожалением посмотрел на меня голодными глазами и раздраженно поклонился, иронически давая понять, что только законопослушность мешает ему немедленно разделаться со мной. Однако в этот момент вперед выступил Чернихин и, сунув Чичибабину под нос красную книжечку, бесцеремонно осведомился:

– Что здесь произошло, следователь?

Чичибабин подозрительно покосился на меня и неохотно ответил:

– Чрезвычайное происшествие. Пациентка психиатрического отделения с помощью нашей сотрудницы совершила нападение на другую пациентку, а потом покончила с собой… Вторая находится сейчас в реанимации, но, кажется, жизнь ее вне опасности…

– Как ее фамилия? – возбужденно воскликнул я.

Чичибабин посмотрел на меня с неприкрытой досадой.

– Да-да, Владимир Сергеевич! – сварливо сказал он. – Ее фамилия – Казарина.

Тишина была давящей, болезненной, почти ощутимой на ощупь. Мария с трудом сдерживала себя, чтобы не закричать, не расхохотаться, не устроить погром в этом обиталище покоя и безумия. Она никогда раньше не лежала на больничной койке и нынешнее положение воспринимала как насилие. Она была брошена, заперта в безмолвном склепе, и то, что склеп был обставлен с заботливостью и даже изяществом, не меняло дела. И выход отсюда был только один – через смертный грех.

Мария думала об этом целый день. Лежа на мягкой кровати в комнате, отделанной в успокаивающих зеленоватых тонах, она продолжала старательно исполнять роль впавшей в беспамятство жертвы психической катастрофы. Но катастрофа на самом деле ждала ее впереди.

Бесстрастно и покорно принимала она назначенные ей процедуры. В соответствии со сценарием отказывалась от пищи. Это было совсем нетрудно – есть ей не хотелось. При внешней апатичности внутри она горела от возбуждения, и даже вводимые ей препараты не могли его снять.

Она знала, что ей может помочь. Это единственное средство лежало на дне сумки в шкафу. Источник покоя и смерти. Мария не торопилась, хотя ожидание делалось все более невыносимым. Навязчивости со стороны персонала не ощущалось, но, внимательно разглядывая палату, Мария без особого труда обнаружила глазок видеокамеры. За ней наблюдали. Ошибиться было равнозначно гибели.