Падающая башня
Шрифт:
Комната. Комната как комната. Не счесть, сколько точно таких же комнат он перевидал за время своих поисков. Будь у него выбор, он, конечно, выбрал бы что-нибудь другое, но это, пожалуй, наименее удручающий образчик общепринятого здесь стиля: роскошный восточный ковер сумрачных тонов, из-под собранных пышными складками бархатных портьер выбегают тюлевые занавески, большой круглый стол, покрытый опять же восточным ковриком в приторно-изысканной гамме красок. В одном углу два низких дивана, на них груды шелковых и бархатных подушек, на стене над ними — застекленная полочка, уставленная миниатюрными безделушками, в основном из серебряной филиграни и тончайшего фарфора,
Жутковатая комнатенка, ничего не скажешь, но он ее снимет. Хозяйка с виду не злая, да и меньше за такой кошмар нигде не возьмут. Она охотно согласилась предоставить ему для работы простой стол с настольной лампой и добавила:
— Надеюсь, вы проживете у нас по меньшей мере полгода.
— Увы, только три месяца, — сказал Чарльз: он ожидал, что разговор примет такой оборот.
Хозяйка безуспешно попыталась замаскировать разочарование приветливой улыбочкой.
— Как правило, комнаты сдают на полгода, — сказала она.
— Но через три месяца я уеду из Германии, — сказал Чарльз.
— Вот как? И куда? — спросила она, просияв так, будто эта поездка предстояла ей самой.
— Скорее всего в Италию, — сказал Чарльз. — Сначала в Рим, потом во Флоренцию. Ну а потом буду колесить по всей Европе, — добавил он бесшабашно и тут впервые почувствовал, что это не пустые слова, что так и будет.
— Ах, Италия! — заахала хозяйка. — Я провела там три самых счастливых месяца моей жизни и всегда мечтала еще раз туда съездить.
Чарльз остановился у стола. На шелковом коврике рядом с лампой стояла гипсовая копия Падающей пизанской башни сантиметров в двенадцать высотой. За разговором он потянулся к ней, едва касаясь кончиками пальцев, приподнял, и хрупкие гипсовые колонки аркад продавились. Они просто-напросто рассыпались в прах от его прикосновения и, едва он отдернул руку, усеяли массивное основание лампы. Он увидел, как от лица хозяйки отхлынула кровь, а ее голубые глаза заволоклись слезами, и пришел в ужас.
Самообладание Чарльза обратилось в прах вместе с башней.
— Мне очень жаль, — промямлил он, сознавая, что не на шутку огорчил хозяйку, конфузясь, что постыдно выставил напоказ свою вечную косорукость, праздное, пустое любопытство, дурную привычку хватать все что ни попадя. Ну что бы ему попридержать руки? — Ради бога, разрешите мне возместить вам эту потерю.
— Ее нельзя возместить, — сурово, с оскорбленным видом сказала хозяйка. — Этот сувенир — память об Италии. Мы с мужем привезли его шутки ради из нашего свадебного путешествия. Мужа давно нет в живых. Нет-нет, башенку возместить никак нельзя.
Чарльз, которому не терпелось убежать на вольный воздух и поскорее забыть об этом унизительном происшествии, сказал:
— Мне, наверное, надо сходить за вещами. Я вернусь через час.
— Хорошо, — сказала она рассеянно, крошку за крошкой собирая обломки на листок бумаги. — Одна надежда, что ее удастся починить.
— Прошу вас, разрешите мне оплатить связанные с этим расходы, — сказал Чарльз. — Мне очень-очень жаль.
— Вашей вины тут нет, виновата я, — сказала хозяйка. — Мне не следовало оставлять башенку здесь: ведь сюда может зайти любой… — Она спохватилась и пошла прочь, унося бумажку в сложенных лодочкой руках, — любой дикарь, заморский невежа, который
Чарльз побагровел, насупился и, осторожно огибая мебель, подошел к окну. Неудачное начало, на редкость неудачное. Двойные рамы не пропускали воздух, батареи струили ровное тепло. Он раздвинул тюлевые занавески и в отраженном белесом свете зимнего утра увидел, как по крутой крыше дома напротив в вечном страхе — не сверзиться бы — карабкаются друг за дружкой десяток фаянсовых амуров размером с грудного ребенка, коренастых, игривых, сплошь немыслимо розового цвета, но с алыми щеками, пятками и попками. Чарльз с неприязнью взирал на их донельзя натуральные ножонки и жирные ручонки, вцепившиеся в шифер крыши, на их дурацкие улыбочки. И в проливной дождь им придется продолжать свои бессмысленные забавы. А в пургу их занесет снегом чуть не по макушку. Подумать только, что их взгромоздили на крышу с тем, чтобы они забавляли, потешали — и еще как! — прохожих из года в год. Чарльз подхватил пальто и шляпу — ему не терпелось потихоньку улизнуть, удрать. Не исключено, что он и вовсе не вернется. Он никаких бумаг не подписывал, задатка не давал. Не давал, но придется дать. Куда денешься: хозяйка мигом вернулась — на губах ее играла улыбка, она взяла себя в руки — с серебряным подносом, на котором лежали визитная карточка, печатный бланк, ручка, чернила и квитанция. Ему удалось вырваться, только оставив на подносе полный отчет о себе для сведения полиции, подписанное обязательство прожить не меньше трех месяцев и деньги за месяц вперед, но не долларами, а марками.
— Какая жалость, что у вас нет долларов, — Хозяйка, стараясь не выдать своего огорчения, лихо тряхнула головой: мол, снесем и этот удар судьбы.
На левой руке у нее было кольцо с необычного вида бриллиантом, квадратным, голубой воды, явно очень дорогим, вставленным в высокую оправу. Чарльз только сейчас обратил на него внимание.
Увядшая, заморенная владелица гостиницы, когда он подошел к конторке, чуть ли не расплылась в улыбке. Но улыбка с поразительной быстротой сползла с ее лица, стоило ему объявить, что он подыскал себе комнату и съезжает. Казалось, она с трудом сдерживается, чтобы не расплакаться — так сильны были ее злоба и разочарование.
— Я вас не понимаю, — накинулась она на него, и веки ее покраснели. — Вы обязались прожить месяц, я сделала вам скидку, а через какую-то неделю вы заявляете, что собираетесь съехать. Вы что, недовольны нами? Или вам не нравится, как у вас убирают? Что случилось? В чем дело?
— Дело в том, что я вынужден подыскать себе еще более дешевую комнату, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Только и всего.
— Но у нас цены без запроса, — сказала она и пожевала растрескавшимися губами, едва прикрывавшими торчащие зубы. — Почему вы не хотите остаться?
— Да, цены у вас без запроса, — подтвердил Чарльз, чувствуя, что от нее не отделаться, и, словно признаваясь в чем-то постыдном, добавил: — Только мне они не по карману.
Женщина открыла гроссбух и торопливо принялась что-то оттуда выписывать, лицо ее окаменело от гнева — можно подумать, она поймала его с поличным, когда он залез ей в кошелек.
— Дело ваше, — сказала она, — но в таком случае вам, разумеется, придется платить посуточно.
— Разумеется, — согласился он.
— И пусть это послужит вам уроком — в другой раз хорошенько подумаете, прежде чем менять решение, — сурово, наставительно сказала женщина. — Нерешительность — дорогое удовольствие.