Падение Света
Шрифт:
Но собеседники уже не были готовы замечать нюансы тона. Празек повел рукой, широко и туповато улыбаясь: — Занять посты снова? Ты станешь нас стыдить и холодно грозить? Но хотя бы, друг, выстрой систему аргументов, заингиртуй… заинтригуй нас высокими целями. Воткни пальцы в ноздри и вытяни благородного коня, чтобы мы оценили его отличную упряжь. Узда славы…
— Стремена гордости! — заорал Датенар, поднимая флягу.
— Мундштук чести в зубах!
— Изношенное седло верности, на нем так сладко спать!
— И пусть всякие
— Друзья, — предостерегающе шикнул Келларас, — довольно чепухи. Ваши речи недостойны домовых клинков, офицеров лорда Аномандера. Пользуетесь моей снисходительностью? Зря. Ну-ка, встать, и пусть холодная ночь вернет вам трезвость.
Брови Празека взлетели, он посмотрел на Датенара. — Осмелился, наконец! Тогда на мост! Факелы близятся со стороны самого ужасного квартала. О свет откровения, теперь пусть прячутся грешники!
— Не на мост, — вздохнул Келларас. — Вы переведены. Оба. Приказ Сильхаса Руина. Вы приписаны к Легиону Хастов.
Это заставило их замолчать. Озадаченные лица не вызвали в Келларасе радости.
— За-за оставление поста? — недоверчиво пролепетал Празек.
— Нет. Это преступление оставим меж собой. Причина прозаичнее. Галар Барес страшно нуждается в офицерах. Руин ответил.
— Ох, — пробурчал Датенар. — Все верно. Руин, руины ответа, руины привилегий, вся жизнь в руинах. Приказ отдан по зрелом размышлении — увы, мы это видим.
— И наша привилегия — ответить на языке как можно менее темном.
— Как можно более ясном, брат.
— Именно, Датенар. Смотри, я вдруг затосковал по сложности. Хочу искупаться в косноязычии эйфорических эвфемизмов. Сбежать на ближайшую высокую башню, подобающую моему величию. Вынюхать и обличить удручающее состояние государства, наморщить лоб и объявить: вино совсем прокисло. Совсем и всем, всем насовсем.
— Я выпорю слугу, брат, если тебя это порадует.
— Радость умерла, Датенар, а смерть… радостна.
Датенар застонал и потер лицо. — Празек, не нужно было бросать мост без охраны. Гляди, какую судьбу мы пропустили, хотя простой пинок заставил бы эту свинью бежать подальше. Да будет так. Сдаюсь простоте судьбы и нарекаю ее справедливой.
Празек встал. — Командир Келларас, мы, как всегда, ждем приказа.
Закряхтев, Датенар тоже встал. — Может, у меча надеется неприличная сказка, чтобы позабавить нас, изменников. И доспехи… говорят, болтливость не доводит до добра, но я не стану жаловаться на предостерегающий голос, пусть мы не всегда его слышим.
Келларас поднялся и указал на дверь: — Ступайте осторожно, друзья. Путь назад опасен.
Оба кивнули.
ТРИ
— ВЕРШИТСЯ ПРАВОСУДИЕ!
Услышав голос, отозвавшийся эхом вдоль длинных смрадных тоннелей, Варез подумал, что это горькая шутка. И не сразу осознал искренность крика. Когда он уронил тяжелую кирку, внезапная пропажа
Один в дальнем конце глубокого штрека. Слова шептались вокруг, словно в темноте заговорило само железо. Он не двигался, вдыхая холодный воздух, а боль уходила из рук. Прошлое жестокий и неутомимый преследователь, и здесь — для Вареза и других обитателей шахт — оно имело обыкновение бормотать о правосудии.
Крик повторился. Скалы вокруг продолжали неустанно плакать, собирая блестящие ручейки среди светящихся пятен на стенах, стекаясь лужицами под ноги. Если слова несли обещание, они давно запоздали. Если призыв к бунту — тем более. Он так и не повернулся. Впереди была тусклая неровная скала. Он рубил ее уже неделями. Отличное место, чтобы встать спиной к миру и вести бесконечную вахту. Он приучился восхищаться упрямой неподатливостью жилы, стал оплакивать ее, поддававшуюся кусок за куском.
Кирка Вареза была отличным инструментом. Железо покоренное и обретшее форму. Железо прирученное, ставшее рабом, выкованное, чтобы убивать диких сородичей. Единственная его битва; они с киркой сражались на совесть, и дикость сдавалась, отступала скол за сколом. Хотя, говоря правду, жила не отступает. Она умирает в корзинах сколотой породы. Он знал, что только так можно победить.
Крик раздался в третий раз, но слабее: прочие рудокопы удалялись, спеша наверх. Ему хотелось поднять кирку и продолжить штурм. У дикости нет шанса. С самого начала. Однако он развернулся и зашагал к поверхности.
Правосудие — слово, чаще всего пишущееся кровью. Любопытство влекло его вперед и вверх, делая похожим на всех остальных. Зову справедливости необходима жертва. Он зависит от нее, алчет ее.
Пригибаясь, Варез шел по тоннелям, разбрызгивая лужицы горных слез. Путь занял немалое время.
Наконец он оказался в ровном устье шахты, заморгав от сильного света. Резкая боль пронизала поясницу — он распрямился в первый раз с утра, когда встал с койки. Пот тек по телу, хотя день был холодным, и смешивался с пылью и грязью на обнаженном торсе. Он ощутил, как мышцы медленно сжимаются от холода, словно простой свет и чистый ледяной воздух способны очистить, выскоблить кожу, плоть, кость и самую душу, неся чудо возвращения, воздаяния. Но эти мысли тут же породили презрительную насмешку.
Другие рудокопы кричали и даже пели, словно дети спеша по снежной земле. Он услышал слово «свобода» и смех, от которого скорчился бы здравый рассудком свидетель. Но Варез всматривался в охранников, чтобы понять, что же является правдой в этот день. Они все еще окружали обширную выемку, лагерь при шахте. Многие с эбеновой кожей, оперлись на копья — мрачные силуэты на фоне окоема. Железные ворота на южном краю, над насыпью, оставались закрытыми.
Не он один оставался молчаливым и неподвижным. Не он один копил в душе скепсис.