Падение Света
Шрифт:
— Ты сам сказал, — бросил Аномандер, — что Кедаспела — плохое сравнение.
— Чего же ты хочешь от Матери Тьмы?
— Желает ли она быть нашей богиней. И, собственно, быть матерью — в моем случае эта роль давно вакантна. Продолжать список ожиданий? Забудем о поклонении — я слишком хорошо ее знаю. Боюсь, даже роль матери вызывает во мне борьбу, в конце концов, она не намного меня старше. Так о чем еще мне мыслить?
— О троне.
— Да. Трон. Обычный насест, на коем мы позолотой рисуем престиж и авторитет. С этого возвышенного места дождем польется вера и порядок.
Они шли среди холмов, каменные осыпи побелели от инея. Вренек шагал следом, слушая и мало понимая. Небо над головой приобрело цвет оружейного клинка.
— Собери же для меня, — попросил Каладан Бруд, — принадлежности правильного правления.
— Хочешь поиграть?
— Окажи милость.
Лорд Аномандер вздохнул. — Добродетели не зависят от положения, Азатенай. Их не приобретешь, нося ушитые каменьями наряды. Правосудие не живет в рукояти скипетра, а дерево, гвозди и обивка трона дают лишь иллюзию комфорта. Помпезные ритуалы подавляют желание спорить, а душу куда труднее взволновать, нежели научить презрению и ядовитому скепсису.
— Ты завел длинную преамбулу. Готов услышать список, Первый Сын.
— Я лишь выражаю неудовольствие от самой идеи правления. Она ведет себя так, что легко стало смешать поклонение, подобающее богам, с честным желанием служить правителю, если он правит достойно. — Аномандер потряс головой. — Ладно. Живи так, будто веришь в добродетель народа, но правь без иллюзий относительно подданных или себя. Где стоит трон? На маковом поле, и самые смелые, яркие цветы клонятся к тебе, желая оглушить чувства и понимание. Их шепоты погрузят тебя в ядовитое облако, но ты должен напрячь взор и пронизать дымку. Если сможешь. Амбиции всегда просты по природе. Цель правителя — мудрость, но мудрость есть лишь кормушка для амбициозных, дай только шанс — тебя обгложут до костей, не успеешь долезть до престола. Вот из такого мусора нужно построить справедливое правление. Удивляться ли, что слишком многие проваливаются?
Каладан не сразу хмыкнул и отозвался: — Ты составил невозможные скрижали, и заветы твои не освоить ни одному из смертных.
— Думаешь, сам не знаю?
— Опиши же мне, если можешь, суть мудрости.
Аномандер нетерпеливо фыркнул. — Мудрость сдается.
— Перед чем?
— Перед сложностью.
— Зачем?
— Чтобы проглотить и пережевать на мелкие кусочки, и выплюнуть. Иначе понимание невозможно.
— Дерзкие речи, Первый Сын.
— Я не занимаю дерзких поз, не требую для себя власти. Под видом веры я теряюсь в сомнениях, если не впадаю в прямое неверие.
— Почему же?
— Власть не дает ни мудрости, ни правого авторитета, ни даже веры в эти ценности. Можно быть заботливым — но сколь многих можно поставить на колени? Первое действие сомнительно по природе, последнее… ну, скажем лишь, что повелевающий не скрывает истины.
— Ты тоскуешь по свободе.
— Если так, то я еще больший дурак, ибо свобода не добродетель сама по себе. Она дает лишь ложную веру, будто ты неприступен и независим. Даже звери не готовы
По непонятной Вренеку причине такой ответ расхолодил Каладана. Они шагали, уже не обмениваясь репликами. И, когда солнце бледным шаром повисло на юго-западе, а день начал уступать место сумеркам, они увидели Крепость Драконс.
Вренек всматривался в высокие стены и ворота, видел свежие земляные насыпи там и тут за бастионами. Здесь также было много воронов. В конце дня они взлетят с непонятных холмиков и сядут на лесные ветви.
Каладан Бруд сказал: — Лорд Аномандер, что ты будешь делать, если однажды обнаружишь себя в роли короля или даже бога?
— Если таковой день наступит, — отвечал Первый Сын, — я буду оплакивать мир.
Ворота раскрылись перед ними. Показался мужчина, пожилой и в мундире солдата; Вренек увидел на лице удивление и радость, когда Аномандер обнял его.
Проходя под аркой, заметил Вренек, Каладан замешкался, подняв глаза и читая непонятные письмена.
Через миг они были во дворе, он увидел Сендалат, а та бросилась к Вренеку с криком, будто мать к сыну.
Из узкого окна комнаты, которую когда-то называл своей Аратан, Зависть и Злоба смотрели на гостей.
— Там лорд Аномандер, — сказала Злоба.
Зависть кивнула. — Второго не знаю. У него манеры животного.
— Первый Сын нашел зверька.
— Однажды, — заявила Зависть, — я женю на себе Аномандера. Заставлю склониться.
Злоба фыркнула: — Если заставишь, то сломаешь.
— Да, — воскликнула Зависть, — сломаю.
— Что за уродливый мальчишка, — заметила Злоба, и ее затрясло.
Зависть всматривалась в происходящее внизу. — Он будет жить здесь. У Сендалат — наверное, он из Абары Делак.
— Не люблю его. От него глаза болят.
«Да. Он сияет, этот малыш». Тут Зависть задохнулась, а Злоба отскочила от окна.
В один миг сестры увидели внезапное расширение ауры ребенка, в ней множество фигур, спаявшихся и перетекающих одна в другую, и все они подняли взоры к башне.
«Боги! Он принес богов! Тысячу богов!
Они видят! Они знают нас!»
Нежеланные гости явились в Дом. Девицы спряталась в свои норы.
ДЕСЯТЬ
Придворный поэт Харкенаса удалился из палаты, и в повисшей тишине Райзу Херату казалось: Галлан унес с собой все возможные слова, все разумные мысли. Волшебство еще клубилось в комнате, тяжелое и закрученное, будто дым из жаровен. Кедорпул, сидевший на скамье у стены, прижался к вытертому гобелену и сомкнул глаза. Эндест Силанн, побледневший, хотя кожа его была эбеново-темной, сел на ступень помоста, сложив руки на коленях, глаза устремлены на них с неотрывным ожиданием.