Падшие ангелы
Шрифт:
Мод Коулман
Мы с папочкой прошли по коридору за надзирательницей в большой внутренний двор. Оттуда было видно все здание до крыши. В стенах один ряд над другим было проделано множество дверей. Снаружи перед ними проходили черные железные мостки, по которым прогуливались другие надзирательницы, одетые в серую форму.
Наша надзирательница провела нас на два лестничных пролета вверх. От металлических перил с одной стороны до другой в пустых пространствах была натянута проволочная сетка. На ней валялись всякие странные вещи — деревянная ложка, белая шляпка, потрескавшийся кожаный башмак.
В
Камера была очень маленькой — футов пять на семь, не больше нашей буфетной. Видела я очень мало — деревянную доску, прислоненную к стене, полотенце, висящее на гвозде, и женщину на табуретке в уголке. У нее была копна каштановых волос, оливковая кожа и сильная челюсть. Рот у нее был сжат, как у солдата, марширующего на параде. Держалась она очень прямо — бабушка вечно нудит, говорит, чтобы я так держала спину. На женщине были темно-зеленое платье с вышитыми на нем белыми стрелами — знак заключенного, — клетчатый передник и белый чепец вроде того, что я видела на сетке во дворе. На коленях у женщины лежал клубок шерсти и спицы.
Мне хотелось, чтобы она посмотрела на меня. Когда наконец наши взгляды встретились, я сразу поняла, кто это. Я никогда не видела миссис Панкхерст раньше — знаменитую Эмелину Панкхерст, [26] вождя суфражисток. Мамочка всегда надеялась, что миссис Панкхерст придет к ней на прием, но та так и не появилась. Один раз я слышала, как Каролина Блэк рассказывала о глазах их лидера: «Темно-голубые и такие пронзительные, что ты для них что угодно готова сделать — взять лопату и разровнять Сноудон, [27] если Эмелина скажет, что та загораживает ей вид».
26
Эмелина Панкхерст (1858–1928) — одна из основательниц суфражистского движения и наиболее активный его деятель в период перед Первой мировой войной.
27
Самая высокая гора в Англии к югу от границы с Шотландией.
Миссис Панкхерст улыбнулась мне.
— Мод!
Я отпрыгнула от глазка. Папочка в ужасе смотрел на меня. Надзирательница продолжала идти вперед, но, услышав папочкин крик, остановилась.
Я побежала к нему.
— Ты что, черт возьми, делаешь? — прошептал он, хватая меня за руку.
— Извини, — прошептала я в ответ.
Надзирательница проворчала:
— Живее, держитесь за мной, а то вы ее вообще никогда не увидите.
Дальше на мостках у дверей камеры стояли две женщины: первая — надзирательница, вторая — Каролина Блэк. Под серым пальто на ней было блестящее белое платье с несколькими рядами кружев на груди и шляпка, украшенная увядшими примулами. Вид у нее был такой, словно она вышла прогуляться по Гайд-парку. Мои собственные синее пальто и старая соломенная шляпка были в сравнении с ее одеждой старым хламом.
Когда мы подошли, она говорила в камеру:
— Цвета должны символизировать: пурпурный — достоинство, белый — чистоту и зеленый — надежду. Разве не прекрасная идея? Я бы сама сегодня
— Кто? — услышала я из камеры.
— Мамочка! — крикнула я и ринулась вперед, но тут же остановилась — хотя дверь была открыта, дверной проем преграждала металлическая решетка. Я была готова зарыдать.
Камера мамочки ничем не отличалась от камеры миссис Панкхерст — вплоть до клубка шерсти, лежавшего на табуретке; между спиц я увидела почти законченный серый носок с красными полосками. Мамочка стояла у черной стены.
— Привет, Мод, — сказала она. — Пришла посмотреть на старушку мать за решеткой? — Как и миссис Панкхерст, она была одета в темно-зеленый костюм с белыми стрелами. Это одеяние было ей слишком велико — ног совсем не видно, как и талии. Но по ее осунувшемуся лицу я все равно поняла, что она похудела. Под глазами у нее были круги, а кожа покрылась угрями и пожелтела. Ее глаза блестели, словно в лихорадке.
— Привет, Ричард, — сказала она папочке, который стоял за мной и Каролиной Блэк.
Все втроем мы неловко толпились в дверях, переступали с ноги на ногу и, мешая друг другу, заглядывали внутрь, словно в клетку с животным в зоопарке. Две надзирательницы стояли по сторонам двери, как часовые.
— Китти, боже мой, ты что здесь — совсем не ешь? — спросил папочка.
Я вздрогнула, а Каролина Блэк чуть заметно покачала головой — примулы на ее шляпке зашевелились. Неужели он не мог найти других слов — ляпнул первое, что пришло в голову. Но мне и его было жалко — он стоял весь такой напряженный и неловкий.
Мамочку это, казалось, ничуть не задело — она улыбнулась, словно папочка пошутил.
— Если бы ты увидел, что нам дают, то и сам бы не стал есть. На днях я повредила зуб о камушек в хлебе. Меня это расстроило.
— Мамочка, я тебе написала, — проговорила я, — но письмо вернулось.
— В течение первых четырех недель письма тут запрещены, — сказала мамочка. — Каролина могла бы вам об этом сказать. А сколько вам удалось собрать в ходе недели самоограничения? Я надеюсь, достаточно.
— Я… я не помню, — прошептала я.
— Ты не помнишь? Да все ты помнишь. Это было всего четыре недели назад, а у тебя хорошая память на числа. Или тебя смущает, что не удалось собрать много? Это ничего — я и не надеялась, что ты соберешь столько, сколько собрала бы я. Так сколько? Десять фунтов?
Я опустила голову. Мне и десятой части этого не удалось собрать. Я должна была просить соседей и гостей делать пожертвования, но не могла себя заставить. Вместо этого я вложила туда все свои карманные деньги за месяц, да миссис Бейкер и миссис Уотерхаус дали мне несколько шиллингов. Я возненавидела эту учетную карточку.
— А вы знали, — произнесла Каролина Блэк, — что некоторые женщины целую неделю ели только черный хлеб и овсянку в знак солидарности с теми, кого держат здесь? А те деньги, что они сэкономили, посадив себя на «тюремную диету», пожертвованы в СПСЖ.
Они с мамочкой рассмеялись, и у Каролины обнажились зубы.
— Как поживает миссис Панкхерст? — спросила она. — Вы ее видели?
— Мы немного обеспокоены, — сказала мамочка. — Вчера она не выходила на прогулку, и утром в часовне ее не было видно. Надеюсь, она не заболела.